картинке так, что глаза щипало. То ли от блеска, то ли от благоговения, но он зажмурил глаза и хорошенько потер их пальцами, размазывая слезы по испещренному тонкими морщинками лицу. У него есть еще три дня, прежде чем придется сесть в машину и отправиться в обратный путь.

И на следующий день ничего не изменилось, кроме того, что старый монах рекомендовал ему вечером исповедоваться, а утром причаститься. Он сделал, как велел отец Никодим. На исповеди ничего не мог сказать, и священник лишь накрыл его голову епитрахилью, и слезы скатились на аналой с крестом и Святым Евангелием. И не мог он уснуть в ту ночь перед причастием, которого не принимал двадцать лет. Скрипел диваном, вставал и всматривался в окна монашеских келий, где-то в одной из них отец Иоанн в своей постели.

После всех утренних богослужений и причастия, которое не вызвало в нем никаких особенных чувств, уже перед трапезной его поймал отец Никодим и велел спешить за ним. Настоятель готов его принять. Ноги сделались мягкими, воздуха не хватало успевать за звенящим карманами монахом. Шли узкими коридорами, в которых виднелись следы недавнего ремонта. Еще не везде убрали липкую ленту, не со всех окон сняли газеты, светильники завешены полиэтиленом.

– Летом в кельях трудников начнем ремонт, – сказал на ходу отец Никодим.

В конце коридора он остановился:

– Недолго, отец Иоанн слаб.

– Что с ним?

– Пневмония каждую зиму, храни его Господь. – Он перекрестился и постучал в дверь.

В комнате, такой же по размеру, как и гостевая келья, была кровать, книжный шкаф из хорошего дерева, письменный стол, повернутый не к окну, в центр комнаты, два кресла, комод, ковер на полу. Он остановился перед ковром, не решаясь ступать, по всему видно было, что его чистили не так давно. В углу божница с единственной иконой Спасителя и зажженной лампадкой. В кресле у окна, укрывшись пледом, сидел отец Иоанн. На вид ему не больше пятидесяти, но волосы заметно поредели, и жидкая борода была стянута тесьмой. Не дано этому человеку носить окладистую бороду.

– Ну здравствуй, отец А.

– Сережа, – только и смог он произнести.

Слезы покатились по загорелым щекам, мешая разглядеть родное лицо. Немного оплывшее вниз под тяжестью прожитых лет, но все еще со светлыми и ясными глазами, в которых видна была любовь.

– Хорошо выглядишь, отец А. – Сергей указал на стул у стола.

Отец А. сел, куда было велено. Ему хотелось передвинуть стул поближе, чтобы разглядывать Сергея, но тот, будто зная его мысли, увеличил дистанцию. Едва оттуда можно рассмотреть голубую радужку с маленькими карими веснушками, поры на прямом носу, родинку под губой, хоть и закрытую редкой бородой, все же при ближайшем рассмотрении заметную. Нет, он не мог разглядывать, мог только внимать тому, о чем поведет беседу отец Иоанн. Больше не Сережа.

– Средиземноморская диета?

– Морепродуктов в моем меню действительно много, – ответил отец А. – Но еще спорт. Вы слышали про триатлон, ваше высокопреподобие?

– Мое поколение на нем помешалось, но не надо чинов.

Сергей, теперь уже отец Иоанн, игумен Артемиево-Веркольского монастыря, в черном шерстяном подряснике с деревянными четками в правой руке, устало махнул. А потом закашлялся.

– Курение мне аукнулось, – сказал он, когда приступ кашля перестал. – Расскажи про свою жизнь.

– Живу на юге Испании, преподаю историю.

– Ходишь в храм? Там ведь очень симпатичный кафедральный собор.

– Только с целью культурного обогащения.

Отец Иоанн перебирал четки выученным за многие годы движением.

– О чем вы молитесь, отец Иоанн?

– О спасении.

– О моем? – Отец А. засмеялся. – Я счастлив здесь, на земле, и не особо беспокоюсь о том, что будет после.

– Разве?

– Я узнал, что такое счастье, только когда перестал верить во спасение. Я увидел новые краски, я ощутил новые вкусы, я сделал четыре айронмена в шестьдесят пять! Я встретил любовь.

Отец Иоанн молчал, борясь с приступом кашля и перебирая четки.

– Четыре километра в Средиземном море? – спросил он, хрипя.

– Неполные четыре.

– И за сколько?

– Два с половиной часа. Неплохо для моей возрастной группы.

Игумен снова замолчал, перебирая четки и закрыв глаза.

– Когда обратно?

– Послезавтра.

– Как быстро.

Отец Иоанн сидел с закрытыми глазами. Грудь его еле двигалась, он боялся глубоко вздохнуть, чтобы снова не закашляться. Отец А. обвел взглядом комнату. Такую простую, но со вкусом обставленную. Все-таки не чуждо настоятелю желание комфорта и красоты. Будто прочитав мысли гостя, игумен сказал:

– Я для этого построил теплицу.

– Что?

– Чтобы выращивать цветы. Хотел дать послушание там, но передумал и отправил в коровник.

– Розы в часовне оттуда?

– Они там остаются свежими три дня.

На письменном столе в маленькой фарфоровой вазе стояла одна белая розочка.

– Здесь приходится менять каждый день, – вздохнул игумен.

– Прежде чем приехать, я разговаривал с Викой.

– У нее все хорошо, – быстро сказал отец Иоанн. – Дети, муж.

– Она в разводе.

– Жаль это слышать.

– Ее сын два года назад приезжал сюда, но вы, отец, его не приняли.

– Тем летом у нас не было мест. Какой-то наплыв паломников.

– Да наслышан про ваши чудеса.

– Да уж. – Отец Иоанн засмеялся. – Земля слухами полнится.

– Так это все слухи?

– Вам не хуже моего известно, как создаются такие рассказы.

– Но девочка была.

– Была.

– Больная.

– Да.

– И вы ее исцелили.

– Меня отправили соборовать ребенка, и я это сделал. Все остальное додумали блогеры.

– Как же было на самом деле?

– Ей назначили новое лекарство, которое просто подействовало не сразу. Об этом потом сняли немало разоблачений, кстати.

– Я все их посмотрел.

– Пустая трата времени, отец А. – Игумен снова закрыл глаза. – У нас его не так много, чтобы тратить на пустые разговоры.

А ведь и правда солнце уже перевалило за середину дня, его лучи едва касались стен обители.

– Сегодня отец Никодим будет служить всенощную, – сказал отец Иоанн. – Рекомендую сходить.

– Хорошо, отец.

– Я устал, но расскажи еще что-нибудь.

– Я перечитал все ваши письма из Богданова. Честное слово, вам бы, отец, писать романы. Какие герои, какие страсти. Просто идеальный злодей этот ваш Котовский. Получить доступ к сейфам и счетам, гений преступного мира. Как ему удалось?

– Он дружил с нужным персоналом.

– С Галиной, женой одноногого?

– В том числе.

– Она у вас получилась тем самым ружьем, которое должно выстрелить. И оно вроде стреляет, но неубедительно, уж много других еще ружей. Причем буквально. Что стало с Антоном? Он пытался застрелиться?

– Не думаю, что он всерьез собирался.

– Это мой любимый момент. – Отец А. засмеялся. – Отстрелить себе ногу и стать точной копией брата. Злая ирония. Еще вы очень жестоко обошлись с Машенькой. Право, вам бы поработать над женскими персонажами,