Огромный воин покачал головой; холодная ухмылка рассекла его лицо.

— Нет, мой истинный господин счел, что пришло время позвать вас. Он неподалеку.

Тарквитий нахмурился, глядя, как Иво осторожно снимает кожаные наручи с рук. И ледяной ужас пронзил его, когда он увидел синие чернильные клейма Змея, обвивавшие предплечья гиганта.

Слова Змея прошипели в его разуме.

«Когда вы увидите мою метку, вы подчинитесь».

* * *

Паво и Сура шли по заснеженной тропе через готский лагерь, совершая первый обход ночного патрулирования. Задача, поставленная Галлом, была проста: поймать всадников Змея и проследить, чтобы никто из невинных готов не пострадал. Однако проходящие мимо готы, носившие дрова между палатками, видели в них скорее захватчиков, чем защитников, бросая на них тяжелые взгляды и издавая глухое рычание.

Но мысли Паво витали далеко. Он гадал, как далеко готов зайти, чтобы вырвать правду у сенатора Тарквития. Только прошлой ночью кошмар об отце сменился другим, где он пил чашу теплой крови, осушая ее до дна, прежде чем радостно попросить еще. А потом он посмотрел вниз и увидел, что во сне на нем сенаторская тога. Этого хватило, чтобы проснуться, задыхаясь, в холодном поту.

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание, и бросил взгляд через равнину на темные очертания Дуросторума. Тут же новая туча нависла над его мыслями. Ранее этим вечером они заходили в «Вепрь и Виноград». Фелиция была там, и снова она была отстраненной, рассеянной.

— Думаешь, она положила глаз на кусочек Кводрата? — прощебетал Сура, дуя на замерзшие руки.

Лицо Паво сморщилось, и он повернулся к другу.

— Ну, она же не раз спрашивала, когда он должен патрулировать готский лагерь? — Сура пожал плечами. — Я бы сказал, есть шанс, что она жаждет немного… — он сложил большой и указательный пальцы в кольцо и энергично просунул в него другой указательный палец.

— Она была похожа на ту, кто в таком настроении? — огрызнулся Паво.

— Ох, у нее репутация… — начал Сура, но осекся, увидев хмурый взгляд Паво.

Они шли дальше в тишине, и Паво думал о своей койке, молясь, чтобы сегодняшняя ночь принесла сон без сновидений. Фалера покалывала на груди, словно напоминая, что надежда тщетна. Он потер глаза; возможно, предстоит еще одна ночь разговоров с Сальвианом. Последние несколько недель они провели много ночей, беседуя и распивая разбавленное вино, пока остальной форт спал. Разговор с послом всегда лился так легко и предлагал приятную альтернативу кошмарам. Паво почувствовал, как улыбка тронула его губы.

Затем пронзительный крик и сердитые голоса раздались из ближайшего скопления палаток.

Паво посмотрел на Суру, а Сура уставился на него.

«Змей?» — одними губами спросил Сура.

Затем, не тратя слов на раздумья, пара схватилась за рукояти мечей и побежала на шум; их кольчуги звякали на бегу.

Краем глаза Паво видел, как колышутся пологи палаток, и готские головы высовываются наружу, хмурясь.

— Должно быть, каждый гот в лагере слышал этот крик, — прошипел Сура на бегу.

Они остановились, разинув рты от сцены, открывшейся перед ними в пляшущем оранжевом свете костра. Это было не дело рук Змея.

Златовласая готская женщина, в возрасте, но все еще красивая, сжалась в центре круга из восьми легионеров. Она скулила, прижимая руку к лицу, не в силах остановить поток крови там, где ей выбили зубы. Легионеры были облаченными в чешуйчатые доспехи комитатами и держали синие щиты; люди Лупицина. Они выставили копья, сдерживая группу из пятерых готских мужчин — судя по волосам и чертам лица, членов одной семьи.

Затем главный легионер пнул в сторону женщины темный кусок плоти, явно кишащий личинками.

— Ты получила свое мясо, теперь жри, пока оно не сгнило!

Паво мгновенно узнал голос: это был Урс, курносый и вечно хмурый зачинщик той шайки, которую обвиняли в изнасиловании жены готского знатного человека. Урс потирал костяшки пальцев, красные от крови женщины. Остальные были из контуберния Урса, и на их лицах застыли такие же злобные ухмылки.

Волна гнева и тошноты накрыла Паво при виде этой сцены, а в голове эхом отдались слова Сальвиана: «Бывают случаи, когда грубая сила — это требование дня».

— Что, во имя Аида, здесь происходит? — проревел он.

Урс замер, затем повернулся к Паво с таким видом, словно тот только что проткнул его бурдюк с вином.

— Тебе здесь делать нечего, лимитан. Проваливай.

Паво и Сура одновременно шагнули вперед.

— А вот нам есть. Это наша равнина, наш форт, наш город, — прорычал Паво. — И это наши союзники.

Урс фыркнул.

— Наши союзники? Это грязные, вонючие варварские ублюдки. Легионеры вроде вас, парочки трусливых девок, — вот причина, почему мы вообще оказались в таком дерьме. Весь этот XI-й легион точно такой же. — Его дружки раскатисто рассмеялись над этими словами. — А теперь проваливайте, или пожалеете.

Паво безрадостно рассмеялся, чувствуя, как грохочет сердце.

— Нет, ты скажешь нам, что вы тут творите.

Сура сжал рукоять спаты и добавил:

— Или, поверь мне, это ты пожалеешь.

В этот момент один из мужчин-готов с поразительными зелеными глазами наклонился, поднял гниющий кусок мяса и протянул его вперед.

— Мы умоляли и умоляли их о еде. Зерно, мука, ячмень — что угодно, чтобы наполнить животы наших детей. Они сказали, что дадут еще кабаньего мяса, но только если мы отдадим… — слова мужчины прервал вой сжавшейся от страха женщины, — …только если мы отдадим нашего старшего ребенка на невольничий рынок. Мы отдали нашего мальчика, зная, что выкупим его однажды, когда всё это кончится. Я не плакал так сильно за всю свою жизнь, римлянин, как в тот день, когда они его увели. — Глаза мужчины остекленели, выражение лица стало потерянным, а затем исказилось чистой ненавистью, и он швырнул вонючее, кишащее личинками мясо в снег. — А потом они принесли нам это; гнусные ошметки собачатины. И мы лишь одна семья из многих, что уничтожили эти ублюдки.

Паво вытаращился на Урса и его контуберний.

— Вы что, умом тронулись?

— Вы пытаетесь поднять восстание? — добавил Сура.

— Следи за языком, — выплюнул в ответ Урс.

Кровь Паво застыла в жилах: краем глаза он заметил толпу готов, выходящих из темноты, — возбужденных, многие были вооружены. Их было не меньше пятидесяти.

— Урс, померяемся силами позже, но ради своего же блага уходи, возвращайся в форт.

Ухмылка Урса исчезла, когда