— За понимание. Да, и за солнышко глотни. Не помешает.

Мужчина сел в машину и завёл двигатель.

— М-да, — глубокомысленно заметил старик, — потрепала мужика жизнь. Основательно потрепала. А торопиться всё одно не следует: кто знает, где найдёшь, а где потеряешь. Где скорей окажешься, а где вернуться придётся.

Он покосился в сторону кафе. Вздохнул. И засеменил по тропинке к стоящей у подножия гор церквушке.

* * *

— И чего несусь? И куда? — нервничал мужчина, направляя машину к перевалу. — Столько лет прошло, никто и не вспомнит. Гарнизона практически не существует. Сослуживцы разлетелись по стране. Иных уж нет…

Чуть в стороне от дороги расположилась уютная стоянка. Скамейки, столики, несколько беседок, санузел. Мангал. У края бетонной площадки стояло несколько фур. Рядом, у крайней скамейки, примостилась высокая худенькая девчушка. Разложила на куске полиэтилена нехитрый товар — кедровые шишки, пихтовое масло, вяленую рыбу, вязаные носки. В руках у девочки синело пушистое облачко первоцветов.

— Бизнесменша, — снисходительно усмехнулся водитель, — нужно поддержать малявку.

Ему вдруг захотелось кедровых орешков. Сто лет не ел! Даже в голову не приходило. А тут…

— Почем кедраши?

— Двести рублей, дяденька, — белесые ресницы чуть дрогнули в предвкушении барыша. — А за пакетик — тысяча.

— Не дорого ли берёшь? — прищурился покупатель.

— Вот ещё! — девчушка возмущённо вздёрнула веснушчатый носик. — Вы в магазине поглядите, что по чём! Тогда и разговор вести будем.

— Ого, какая смелая! — рассмеялся мужчина и протянул девочке тысячную купюру. — А на сдачу цветочков парочку презентуй. Люблю подснежники!

— Ургуй, — деловито поправила девчонка. — Я за него денег не беру. Это подарок. Для хороших людей. И для настроения.

— Ну, с настроением понятно. А что касается людей — как думаешь, я хороший?

— Ничего себе.

— Это как понимать?

Девчонка шмыгнула носом:

— Да мы же с вами только что встретились. Как тут разберёшь — хороший ли, плохой ли. Худыми словами не ругаетесь, денег не жалеете, с виду тоже ничего, только что седой очень.

— Цветов-то подаришь?

— Берите уж, не жалко. Может, носки купите? Ночи апрельские холодны, простудиться легко.

— Сколько?

В зеленовато-серых, отчего-то очень знакомых глазах заплескались золотые лужицы. Девчонка приосанилась, засветилась волнительным внутренним светом:

— За три берите!

— Опаньки! — мужчина хлопнул себя по бёдрам и присел перед разложенным товаром. — Ну и цены у вас. Это ж, почитай, десять долларов!

— Тоже мне деньги! — хмыкнула девчушка. — Зато качество! Сплошной козий пух!

— Ну разве что пух… А расцветка девчачья. Негоже мужику такие носить.

— Погодите! Я другие подберу, — девчонка слетала к ближайшим кустам и принесла пакет с носками. — Вот. Хотите серые, хотите синие. Хотя мужчины теперь и белые берут. Фасонистые. Самому не подойдут, можно в подарок взять. Они ж целебные — боль с ног снимают. Что артрит, что ревматизм, что подагру.

— Ничего себе консультация! — покупатель с интересом взглянул на продавщицу. — Мама врач?

— Нету мамы. Крёстная научила.

— Крёстная… — мужчина пристроился на скамейке. — Ты здешняя?

— Можно и так считать, — девчонка уселась рядом. Вытащила из кармана свёрток с бутербродами. — Хотите? Самое время перекусить.

— Спасибо, я недавно ел.

— Как знаете. А вообще-то я здесь недавно живу. Два с половиной года. Раньше там, — девочка махнула в сторону горного обломка, — жила. Всей деревней там жили. Староверы мы. Дикие, как здешние говорят. И правильно говорят. Мы ж ни машин, ни телевизора в жизни не видали. Да что там телевизора! Электричества не знали, отопления. Печку топили да свечи палили. У нашего старосты керогаз был и лампа керосиновая. Остальные завидовали только.

Девочка покосилась на сидящего рядом: тот слушал внимательно. Можно было продолжать — не каждый день попадается благодарный слушатель.

— Так вот. Жили себе и жили. Папку убили на шахте. А потом мужики устроили погром. Сожгли склады тихоновские. Гору взорвали. Ну и шуму было! Тихоновы с приятелями через пещеру ушли. А к нам военные на вертолёте (это я потом узнала, что вертушка железная вертолётом называется) прилетели. И другие всякие. За ними ещё людей море. К полудню следующего за взрывом дня в деревне чужаками кишмя-кишело. Устроили, понимаешь ты, революцию.

— Революцию? — ошеломлённо прошептал собеседник белеющими на глазах губами.

— Ну да, это крёстная моя так говорит. À она у меня умная. Слыхали, может, тётя Лариса? Тут недалеко кафе и мотель держит. И нас с мамкой заодно. Мы там в подсобке хорошо устроились, рядом с баней. Там хорошо, печка стену греет и пахнет вениками. Нас мамина крёстная в посёлок переехать приглашает, да мама боится, что работу потеряет. И приработок. Нам деньги нужны, на дом собираем. Только на каникулы к крёстной ездим. Там весело, детей много. И вообще…

— Дети — это хорошо. А дом — ещё лучше. Звать-то тебя как, горе луковое? — повлажневшие серые глаза в весёлых морщинках смотрели грустно и тепло.

Веснушчатые детские щёки тронулись румянцем.

— Хватили! Какое я вам горе? Видать, не видали вы горя настоящего на своём веку.

— Ошибаешься. Приходилось. И не раз.

— Вот оно как… — девочка вздохнула по-старушечьи, утёрла нос варежкой. — А одно от другого отличить не можете. Я не горе, я счастье! Самое настоящее! И тёть Лариса так говорит. И мама когда-то говорила. И дядьки-вертолётчики.

— Ну, с Ларисой твоей всё понятно: нашла себе бесплатного сторожа и уборщицу в одном лице. Убираешь, небось, в кафешке-то?

— Даром хлеба никто не подаст, — шмыгнула носом девочка. — А с маслом тем более. Убираю. И посуду мою. Ночь-то длинная, от края до края не переспишь. А днём на трассе торгую. Всё какая копейка в копилочку да падает.

— А что вертолётчики?

— Ну как же… Как разнесло скалу во все стороны, они и налетели. Думали, прям, золота у нас горы наворочаны. Держи карман! А вертушку свою у расселины поставили. Зыбкая там земля. Я и подсказала. Уж как поднимались в небо, так шмат земли с камнями и деревьями вниз пополз. Выходит, спасла дуралеев моя подсказка. До сих пор шоколадки привозят. И тушёнку. Вку-у-у-сная. А хотите, угощу?

Во взгляде незнакомца обозначилась лукавинка.

— Спасибо, в другой раз. Звать-то тебя как?

— Сонькой. Можно Софой, так меня дедушка звал, царствие ему небесное. Нравилось мне очень.

— Софа… София… Сонечка… — мужчина пробовал на вкус разное звучание редкого имени, улыбался, качал головой в непонятном изумлении. — Знаешь, и мне нравится. Поеду, пожалуй, засиделся я с тобой, Софа-революционерка! Будь здорова!

— А куда ж деваться? — рассуждала девочка, провожая мужчину взглядом. — Молода ещё, рано болеть… Ой, как свезло мне сегодня, хороший мужик попался. Три пары носков без торга взял. Орехи опять же. Живём!

Девочка соскочила со