тон донесений становится совершенно иным. О «мудрых предосторожностях» нет более и речи, они рассматриваются как проявления произвола. С явным злорадством перечисляет Жене все признаки недовольства и истощения, являющихся неизбежным последствием продолжительных и тяжелых войн Екатерининского царствования. «Императрица не видит той пропасти, которая готова открыться перед ее ногами, – пишет Жене 8 ноября 1791 г., – но я постараюсь ее осветить, чтобы вы могли судить о ее глубине». Жене усматривает три главных очага возможных потрясений в будущем; это, во-первых, крестьянство, которое благодаря успехам просвещения, неосторожно распространяемого Екатериной, начинает все яснее сознавать свое бесправное положение; «в этой империи имеются, – по мнению Жене, – истинные зачатки демократии»; во-вторых, высшие слои дворянства, еще со времен Петра II и Анны Иоанновны мечтающие об ограничении самодержавия; «однако не наша революция, – замечает Жене, – послужила бы им в таком случае образцом, они находят ее несовместимой с системой крепостного права, на котором покоятся их владения; они хотели бы следовать примеру Польши, и нужно действительно признать, что было бы менее опасным применить к России польские порядки, чем наш строй, который может управлять лишь народом очень мягким и весьма образованным». Третий источник будущих волнений Жене усматривает в «сердце великого князя». «Цесаревич, сумрачный, беспокойный, мстительный, недовольный своим положением, возмущенный своим ничтожеством, находится в ссоре с императрицей. Он живет в уединении со своей любовницей, Нелидовой, заставляя и ее, и великую княгиню, и всех тех, кто его окружает, переносить вспышки дурного настроения, которое им владеет. Кончина Потемкина не рассеяла его опасений относительно предположений императрицы (о лишении его престола), и многие лица убеждены, что если бы его недоверчивый и подозрительный характер не удалял от него всех тех, кто мог бы ему служить, он уже захватил бы в свои руки кормило правления».

Цесаревич Павел Петрович. Неизвестный художник

К подобным сведениям в Париже прислушивались с большим вниманием, и, по-видимому, в известных кругах придавали им серьезное практическое значение. Несколько времени спустя, когда дело дошло уже до открытого разрыва между Францией и Россией, в Париже возникла даже мысль способствовать возникновению беспорядков в России, чтобы таким путем ослабить эту державу, в которой главари революции видели своего главного врага. Как мы увидим дальше, подобный проект был составлен самим Жене. Кроме того, в 1793 году русскому посланнику в Генуе, Лизакевичу, удалось получить в свои руки копию подробной записки, представленной Конвенту неким Анжели, французом, пробывшим несколько лет в России, который, ссылаясь на свое близкое знакомство с местными условиями, предлагал вернуться в Россию и вызвать там восстание, подобное Пугачевскому бунту. Сохранилась по этому вопросу и записка Суворова следующего содержания: «Анжело от Жакобинского (т. е. Якобинского) клуба с сыном и пятью человеками отправлен будет в Россию, ради произведения у нас французской революции». По-видимому, план этот не был приведен в исполнение.

Несмотря на крайне стеснительные условия, в которые он был поставлен, Жене не ограничивал своей деятельности «зычными донесениями осведомительного характера»: он старался идти дальше и со свойственным ему увлечением иногда переступал границы, установленные правилами дипломатического общения. До него также дошли слухи о том, будто Россия готова предоставить эскадру для перевозки шведского десанта к берегам Нормандии, и он решил проверить эти слухи и проследить за приготовлениями, происходящими в русских портах и на судах русского флота. Для этой цели он воспользовался услугами двух морских офицеров из числа тех иностранцев, которых так радушно принимали на русскую службу: один из них был ирландец, другой, некий Шатонеф, – потомок французских эмигрантов времен отмены Нантского эдикта, ставший англичанином и теперь желавший воспользоваться правами, дарованными Учредительным собранием всем лицам, изгнанным в свое время из Франции за религиозные убеждения, чтобы вернуться во французское подданство. Оба они, по словам Жене, с отличием служили в русском флоте, пользовались уважением товарищей и начальства и имели прекрасные связи не только на всех судах, но и в морских штабах и канцеляриях. Шатонеф состоял даже адъютантом и секретарем морского министра. Уволенный по болезни в заграничный отпуск, он получил от своего начальства рекомендательные письма к русским дипломатическим и консульским представителям в Скандинавских странах, в Нидерландах, Англии и Италии. И вот, прикрываясь званием русского офицера, ограждавшим его от всяких подозрений, и пользуясь этими рекомендательными письмами, он должен был вместе со своим товарищем посетить различные иностранные порты, преимущественно Копенгаген и Гамбург, войти там в сношения с русскими посланниками и находящимися там русскими моряками, разведать у них все относительно предстоящей экспедиции и обо всем донести в Париж, через посредство французских дипломатических представителей. «Одетый в русскую форму, – пишет Жене с какой-то наивной развязностью, – он будет делать те наблюдения, которые сочтет полезными для дела свободы». Далее Шатонеф должен был переехать на Рейн, чтобы ознакомиться с предположениями эмигрантов и побеседовать с офицерами, состоящими при принце Нассау-Этен, «которые, конечно, от него ничего не станут скрывать», и, наконец, через Страсбург перебраться во Францию и лично явиться с докладом в Париж. Жене выдал Шатонефу 600 рублей на покрытие путевых издержек для него самого и для его спутника и снабдил его паспортом, удостоверяющим, что он едет лечиться на воды в Пломбьер. По-видимому, Шатонеф благополучно выполнил возложенное на него поручение, так как несколько месяцев спустя после отъезда из Петербурга он был уже в Париже, куда он прибыл из Кобленца.

С начала 1792 года международное положение становилось все более и более напряженным. Чувствовалась неизбежность столкновения между французской революцией и государствами старого порядка. Партия жирондистов, захватившая власть в Законодательном собрании, определенно стремилась к войне. 7 февраля был заключен оборонительный и наступательный союз между Австрией и Пруссией. И вот как раз в это время внезапно сходят со сцены два лица, которым, казалось, суждено было играть крупную роль в грядущих событиях: 1 марта скоропостижно умирает император Леопольд II, а две недели спустя, 16 марта, убит заговорщиками шведский король Густав III.

Леопольд II, расчетливый и осторожный, старавшийся по возможности избежать открытого вооруженного конфликта, являлся в политическом отношении главою направленной против Франции коалиции; Густав III готовил себя в предводители Крестового похода против революционной гидры. Эти две кончины, столь неожиданные, столь быстро последовавшие одна за другою, поразили воображение современников и вызвали множество толков и подозрений. Леопольд II, 45 лет от роду, скончался, проболев всего два дня острым кишечным расстройством. Сейчас же распространился слух о том, что он был отравлен, и этот слух опирался на свидетельство его лейб-медика, высказавшего некоторые подозрения немедленно после его кончины, но, впрочем, впоследствии совершенно изменившего