и она не отводила глаз. Каждый раз, когда она ставила перед ним стакан чая, уже не «лишний», а его собственный, с трубочкой, заранее приготовленный.

Она ждала свадьбу как приговор. Он ждал вместе с ней.

_____

За две недели до свадьбы всё стало невыносимо.

Романов приехал с очередным предсвадебным визитом, на этот раз с матерью. Старуха выплыла из автомобиля, как дредноут, в чёрном платье с бриллиантовой брошью, и сразу начала распоряжаться. Она ходила по особняку, как хозяйка, трогала шторы, проверяла сервизы, заглядывала в шкафы, цокала языком, глядя на простую мебель. Эля следовала за ней тенью. Герман следовал за Элей.

— Девочка бледная, — сказала старуха сыну за обедом, не утруждая себя говорить в третьем лице. — Это плохо. Перед свадьбой нужно сиять. Ты уверен, что она здорова?

— Здорова, матушка. Просто волнуется. Все невесты волнуются.

— Волнуется, пусть пьёт капли. У меня есть рецепт. Проверенный. После свадьбы ей понадобятся силы. Много сил.

Она усмехнулась, и Герман увидел в этой усмешке что-то такое, от чего захотелось сломать ей челюсть. Он стоял у стены и считал вдохи. Раз. Вдох. Два. Выдох. Три. Вдох. Четыре. Выдох.

После обеда Романов улучил момент. Эля вышла в коридор, просто чтобы глотнуть воздуха, просто чтобы на минуту сбежать от старухиных глаз, и он настиг её там. Прижал к стене. Герман был в трёх шагах. Он видел, как Романов наклонился к её уху, как его рука скользнула по талии вниз, на бедро, как пальцы сжали ткань платья. Эля замерла, превратившись в камень.

— Две недели, — прошептал он достаточно громко, чтобы Герман слышал. — Считайте дни, дорогая. Я уже приготовил для вас спальню. Особенную. Звукоизолированную. Вам понравится.

Он ушёл. Старуха проследовала за ним к автомобилю. Эля осталась стоять у стены, прижимая ладонь к тому месту, где только что была его рука. Герман подошёл, впервые за долгое время сам, без её просьбы. Она подняла глаза. В них не было слёз. Только пустота. Та самая пустота, которую он так хорошо знал в себе.

— Две недели, — сказала она. — Ты слышал про спальню?

— Слышал.

— Ты что-нибудь можешь сделать?

— Нет.

— Тогда просто постой рядом. Просто постой.

Он стоял. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Между ними было полшага. Он чувствовал запах её волос, ромашка, чай, и ещё что-то новое, горькое. Обречённость.

— Мне нужно выйти, — сказал он.

Эля открыла глаза.

— Куда?

— В город. Мне нужно кое-что.

— Опять?

— Да.

— Ты вернёшься?

— Вернусь.

Она кивнула. Он ушёл.

_____

Он солгал. Ему не нужно было «кое-что». Ему нужно было забыться. Заглушить то, что рвалось изнутри. Сломать себя настолько, чтобы перестать чувствовать.

Клуб «Ад» встретил его красным полумраком и запахом опиума.

Герман вошёл, снял намордник у входа, сунул в мешок. Лицо открыто, шрамы, перекошенный рот, провалы зубов. Он не прятался. Здесь все были уродливы, кто снаружи, кто внутри. Бармен, тот же сутулый старик с бельмом на глазу, узнал его и молча налил виски. Герман выпил залпом. Попросил ещё. Выпил и это. Третий стакан он взял с собой в угол, сел за свой обычный столик и долго смотрел на янтарную жидкость, не притрагиваясь.

Он не хотел пить. Он хотел другого.

«Пыль» продавали в дальней комнате, за бархатной шторой. Герман знал эту комнату. Он бывал здесь раньше, до Клана, до ошейника, когда ещё дрался в ямах и глушил боль всем, что попадалось под руку. Он поклялся не возвращаться. Но сегодня, сегодня клятвы не имели значения. Сегодня он слышал голос Романова: «Звукоизолированную. Вам понравится». И этот голос звучал в голове громче любых клятв.

Толстяк за шторой, лысый, потный, с золотыми зубами, узнал его сразу.

— Цербер! Давно не заходил. Я думал, ты завязал.

— Обычную дозу.

Толстяк приподнял бровь.

— Обычную? Ты выглядишь так, будто тебе нужно больше.

— Двойную.

— Двойную? — толстяк присвистнул. — Это сильно. Очень сильно. Ты уверен?

— Деньги есть. Давай.

Он заплатил, бумажки лёгкие, грязные, мятые, заработанные кровью в ямах, взял пакетик и ушёл в дальнюю комнату, ту, что сдавали почасово. Комнатушка была крошечной: продавленный диван, ржавый умывальник, тусклая лампа без абажура, обои в бурых пятнах. Он сел на диван. Пружины скрипнули под его весом. Высыпал серый порошок на тыльную сторону ладони, туда, где кожа была чище, без шрамов. Поднёс к лицу. Втянул носом. Раз. Второй. Третий.

«Пыль» ударила не сразу.

Сначала только горечь в горле, едкая, химическая. Он закашлялся. Потом онемение: язык стал чужим, губы потеряли чувствительность, кончики пальцев покалывало. А потом волна.

Тёплая, мягкая, обволакивающая. Она поднялась откуда-то из живота, растеклась по венам, заполнила грудную клетку, поднялась к голове. Мысли замедлились. Боль ушла. Не только та, что всегда жила в изуродованной челюсти. Не только та, что гнездилась в шрамах на спине, в разбитом колене, в плече, которое плохо срослось после ямы. Ушла и другая боль, та, что поселилась внутри с тех пор, как он впервые увидел Элю. Ревность. Бессилие. Страх. Тоска. Всё ушло. Остался только покой.

Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Комната поплыла. Красный свет лампы стал мягче, глубже. Тени на стенах задвигались, задышали. Он слышал своё сердце, медленное, гулкое, как барабан где-то вдалеке. Он слышал музыку из зала, искажённую, растянутую, как будто пианино играло под водой. Он слышал голоса, обрывки фраз, смех, ругань. Всё это было далеко. Не с ним. Не здесь.

Я грязный. Я всегда был грязным. Я убивал руками. Я жрал сырое мясо в ямах. Я брал женщин, не глядя им в лицо. Я цербер. Я зверь. Я функция. Во мне нет ничего.

Но она... она смотрит на меня. Она ставит мне чай. Она говорит: «Я хочу видеть твоё лицо». Она говорит: «Ты заполнил всё». Она говорит: «Я считала твои шаги». Как я мог заполнить всё? Я пустой. Я оболочка. Я никто.

Кроме неё.

Он открыл глаза. Потолок качался. Трещины на штукатурке складывались в узоры, то ли в карту, то ли в лицо. Её лицо. Он моргнул, видение исчезло. Остался только грязный потолок.

Я люблю её. Я люблю её. Я люблю её.

Я никогда не говорил этого. Даже мысленно. Но сейчас говорю. Потому что «пыль» сломала замки. Потому что я больше не могу держать это в себе. Я люблю её. Светлую. Чистую. Живую. А она выходит замуж через две недели. И я ничего не могу сделать.

Он закрыл глаза.

_____

Дверь открылась. Он не заметил, когда она вошла, может быть, он задремал, может