бесполезен для нашего дела, если умрешь от переохлаждения, — говорю я ему.

Он не отвечает, лишь продолжает смотреть на пламя, его дыхание неровное. Шторм снаружи воет, словно банши.

— Эммет… — произношу я более настойчиво, и он словно приходит в себя, моргая. — Я не понимаю, почему ты сейчас злишься на меня.

Это заставляет его полностью переключить внимание.

— Злюсь? Я не злюсь на тебя. Я злюсь на самого себя.

— Ты не можешь управлять погодой.

— Нет, дело не в этом. Мне следовало оставить тебя в покое, позволить тебе жить своей жизнью. Самый эгоистичный поступок, который я когда-либо совершал, — это то, что я позволил тебе ввязаться во всё это.

— Это была моя идея — сбежать сегодня.

— Но тебе бы не пришлось этого делать, если бы не я.

— Хватит вести себя так, будто ты единственный, у кого есть идеи! Я тоже ненавижу её. Я тоже хочу свергнуть её с престола!

— Я не хотел намекнуть, что у тебя нет своих идей.

— Ты не единственный человек с радикальными амбициями. Единственная причина, по которой я вообще привлекла внимание Брама, — это твоя помощь. Я согласилась на это, помнишь?

— Я манипулировал тобой. Я манипулировал Фейт. Я манипулировал своим братом. Я ужасен. Твоя сестра была права в своих суждениях обо мне. Я ужасный человек.

— Я не верю, что это правда.

— Я пытаюсь… — его голос срывается, словно он сглатывает слезы. — Я так стараюсь поступать правильно, но у меня никак не получается.

— Я знаю, — тихо говорю я. Опустошение на его прекрасном лице очевидно.

— Я буду защищать тебя, как смогу, — говорит Эммет, и я знаю, что он имеет в виду деньги. Я ненавижу то, что он знает, как они мне нужны. Я уже представляю это: меня увозят в далекий загородный дом, где я буду жить не как любовница, а как тайна. Королева Мор продолжит править, и всё останется по-прежнему. Только мы с Эмметом будем знать правду о том, что могло бы быть.

Я больше не могу говорить об этом.

— Пожалуйста, переоденься в сухую одежду. Мне больно видеть тебя таким. — И это правда. Больно какой-то ноющей болью, которую я больше не могу игнорировать.

Эммет отводит взгляд от меня и наконец стягивает мокрые сапоги. Я отворачиваюсь, глядя на огонь, но слышу, как его одежда одна за другой падает на пол.

Закутавшись в другое одеяло, он снова садится рядом со мной у камина. К его губам уже возвращается цвет, и я чувствую облегчение.

Он раскладывает свою одежду рядом с моей, чтобы она просохла, и теперь всё, что нам остается — это ждать. Шторм снаружи не собирается стихать, и, судя по музыке, которая заиграла внизу, вечеринка там тоже не заканчивается.

— Мне жаль, что так вышло с твоим отцом, — говорю я ему. То, что сказал Эдуард, весь день давило на меня, и я испытывала отчаянную потребность поговорить о чем-то, кроме нас двоих.

— Было бы легче, если бы я злился на него, думаю, — отвечает Эммет. — Но мне просто грустно. Это странно — любить того, кого ты не знаешь. Еще страннее знать, что он живет всего в нескольких комнатах от тебя. У меня остались… воспоминания о нем. Я помню, как читал книги, сидя у него на коленях, и как он учил меня пускать «блинчики» по воде на пруду за нашим домом.

— Пытался ли он связаться с тобой как-то иначе, помимо скрытых посланий в библиотеке?

Эммет качает головой:

— Условия её сделки, похоже, это запрещают. Никаких писем. Он даже не может передать сообщение через кого-то другого; как только он пытается, его голос внезапно немеет. Это чуть не довело мою старую гувернантку до сердечного приступа, когда случилось в первый раз. Одно из моих самых ранних воспоминаний.

— Ты до сих пор близок со своей гувернанткой?

Эммет неуютно ерзает:

— Был. Она умерла чуть больше года назад. Думаю, ты бы ей понравилась. Ты такая же стойкая, как она.

Я качаю головой. Я упрямая, а это совсем другое, и далеко не так похвально.

— Не думаю, что я стойкая.

Эммет лишь усмехается:

— Что ж, она увидела бы в тебе то же, что и я.

— Я бы хотела с ней познакомиться, — говорю я. У меня такое чувство, что список людей, которых Эммет любит, совсем невелик. Он бережет их, прячет где-то глубоко, прижимая к самому сердцу.

— Она была ходячим противоречием. Строже ко мне, чем кто-либо другой, но ближе к родительской любви у меня никого не было. Я был одиноким ребенком, все время проводил на полу, сочиняя истории со своими игрушечными солдатиками. Она любила балет, поэтому и я полюбил балет; мы ходили при каждой возможности. Это было единственное время, когда я покидал территорию дворца.

Эта комната кажется вырванной из реальности, таким пузырем на двоих.

— На самом деле, именно там я и встретил Фейт, — продолжает Эммет. — Это было прошлым летом, после того как моя гувернантка умерла, и я сидел в зрительном зале один. Фейт сжалилась надо мной.

Тепло в моей груди сменяется чем-то холодным и мелочным.

— Очень похоже на Фейт, такое святое великодушие. Настоящая мученица, право слово, — говорю я с сарказмом.

— Ты ревнуешь? — Эммет приподнимает бровь, и я вспоминаю его недавнее признание, ту нежность, которая в нем звучала. Я вовсе не чувствую нежности, я чувствую страх перед этим колодцем эмоций, который никак не могу контролировать.

Я натягиваю на лицо дежурную улыбку.

— Это уморительно. Тебе стоит попробовать себя в комедии.

В конце концов наша одежда подсыхает достаточно, чтобы я могла снова облачиться в сорочку и панталоны. Тонкий хлопок не особо скрывает тело, поэтому я не снимаю одеяло, накинутое на плечи. Эммет натягивает полувлажные брюки и спускается вниз, чтобы принести нам ужин. Солнце давно село, но шторм всё еще бушует.

Он возвращается с подносом, на котором лежат мясная нарезка, черствый хлеб, тепличные персики и разбавленный эль.

— Я отказался от «загадочного рагу», — говорит он, ставя поднос на маленький столик у окна.

— А что, если это рагу — мое любимое блюдо?

— Тогда нам придется поработать над твоими вкусами, прежде чем ты станешь принцессой.

Мы едим в жадной тишине, а когда заканчиваем, Эммет выставляет пустой поднос в коридор. Вечеринка внизу немного стихла, хотя шторм — нет.

— Нам стоит попытаться поспать, — говорит Эммет. — Я хочу уехать с первыми лучами солнца. По дороге в лагерь придумаем оправдание.

— Согласна.

Паническая тошнота почти отступила. Моя жизнь, возможно, действительно погубленна, но сегодняшний день был таким