слишком близко к паху. О-о-о… Ну все, сон опять как рукой сняло.

Бережно обнимаю ее за плечи и зажмуриваюсь. Пульс грохочет в горле. Все же я живой, и у меня есть потребности… А она в этом смысле пока недоступна.

Хочется побиться затылком о диван.

Невесомо прижимаюсь губами к ее лбу. Алина мычит что-то нечленораздельное и прижимается теснее.

Мне плохо… И чертовски хорошо.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем меня вырубает. Сладкие фантазии и яркие образы преследуют во сне, а слияние наших тел наяву такое крепкое и чувствуется так остро, что я не до конца уверен, сплю я или бодрствую.

Обжигающий поцелуй в ключицу. Прикосновение пальчиками к щеке. Прядка волос скользит по моему плечу. Ее горячее тело вжимается в меня. Все это внезапно заставляет проснуться.

– Привет, – забавно жмурясь от пробуждения, тихо говорит Алина.

Наши тела переплетены и будто приклеились друг к другу. Но она не торопится сбежать. Укладывается щекой на мою грудь.

– Как думаешь, сколько сейчас времени?

Самое время принимать контрастный душ. Я заведен до предела. Однако вслух хриплю:

– Будильник на семь еще не срабатывал.

И, как по команде, мобильник начинает вибрировать и трезвонить под подушкой. С трудом просовываю руку и вырубаю будильник.

Алина глубоко и тяжело вздыхает.

– Может, никуда не пойдем?

– И дадим твоему отцу повод усомниться в том, что наши отношения адекватные? Нет уж. Мы прилежно учимся, получаем аттестаты и сваливаем.

– Куда?

– Домой. Если захочешь… Можно там поступать.

У меня на примете финансовый вуз именно в родном городе. Но если Алина не захочет…

– Мне все равно, где жить, – с заминкой отвечает она. – Я вообще сейчас ничего не понимаю и не хочу прогнозировать.

– Давай я за тебя буду понимать?

Она поднимает голову, смотрит на меня нежным взглядом. Хочет что-то сказать, но молчит. Есть между нами некая тонкая стена, и мы оба ее чувствуем. Мы не обнажены друг перед другом до конца. Но это непременно случится. Чуть позже.

Мы покидаем наш уютный диван. Алина ненадолго запирается в ванной, пока я готовлю скудный завтрак. Чай, сыр и не самое свежее овсяное печенье. Нужно наведаться в магазин. Забить холодильник до отказа, купить какие-то гигиенические женские штучки… В общем, все, что Алине будет необходимо. И так меня вдохновляет эта мысль, что я сияю, как новогодняя елка.

Алина будет жить здесь! Со мной!

Она заходит на кухню, тяжело опускается на стул. Уже полностью одетая. Обняв чашку с чаем подрагивающими пальцами, слепо смотрит в стену.

– Я так не могу… – шевелятся ее губы.

Я тут же приближаюсь и опускаюсь перед ней на корточки.

Мои мечты рушатся. Я не хочу!

– Чего не можешь?

– А вдруг ему там плохо стало после моего ухода? Или бабушке… – Алина переводит на меня опустошенный взгляд. – Я хотела бы быть эгоисткой… Но не могу.

Глажу ее бедра, колени. Приподнимаюсь и прижимаюсь к губам в долгом поцелуе. Выпрямившись, с поддельной бодростью в голосе произношу:

– Мы ему позвоним. Прямо сейчас. А потом решим, что делать дальше. Идет?

Я отдаю ей телефон. Свой она оставила дома. Алина кивает и по памяти набирает номер отца.

– Поставь на громкую.

Она включает громкую связь и напряженно слушает гудки. Голову втянула в плечи, вся сжалась.

– Да?

– Пап… Это я.

– Ну хоть позвонила, – усталым голосом выдыхает Столяров.

– Прости, пап… Я не хотела так сбегать, но ты не оставил мне выбора, – начинает лепетать Алина.

Он молчит. А я сжимаю челюсти. Тема с Тимофеем для меня не закрыта.

– Пап, – Алина глубоко вздыхает. – У меня все хорошо, если тебе интересно. Собираюсь в школу.

– Домой ты, видимо, не собираешься, – констатирует он угрюмо.

– Вернусь, если ты понял, почему я ушла.

– Чего ты хочешь, Алина? Чтобы я его принял? – внезапно рычит Столяров. – Этого не будет!

– Почему?! – отчаянно всплеснув руками, Алина всхлипывает.

Я сжимаю зубы так, что чувствую крошки эмали на языке.

– Потому что я твой отец. И это нормально, когда отец хочет защитить свою дочь от необратимых последствий. Ты помнишь, что сделали его друзья с моей командой в одной из потасовок? Тимофей лежал в больнице с сотрясением. Алексею сломали ногу. Дамир!.. Да много кто пострадал. Ну или вспомни свою шею. Ты прятала эти синяки от меня, но я же видел.

Алина инстинктивно хватается за горло, метнув на меня испуганный взгляд.

Давление подскакивает, глаза наливаются кровью. И я просто в шоке, если честно. А что было с ее шеей, мать вашу? Почему я не в курсе?

– Пап, мне пора в школу. Позже позвоню, – быстро тараторит она, испуганно уставившись на меня. Кладет телефон на край стола, обнимает себя за плечи и тихо произносит: – Егор, не смотри на меня так, пожалуйста.

А я не знаю, как я смотрю.

– О каких синяках шла речь? – мой голос хрипит.

Губы Алины дрожат.

– Тот парень… В доме Фора… Когда вы вломились… Он сказал, что ты его прислал. Сказал, что, если пойду с ним, драка прекратится. И я пошла. А он… – Алина вновь хватается за горло и, задыхаясь, договаривает: – Он мне угрожал. Я тебе говорила…

О своей шее – нет!

Круглов, тварь! С ним там уже разобрались. Он играл на стороне моего отца, действовал вместе с девкой, имя которой я и не помню. Но это все не важно сейчас. Сейчас меня трясет от того, что Алина пострадала намного больше, чем я предполагал. И рвет на части от осознания этого.

Руки дрожат, в ушах гудит. Сердце долбится о ребра.

Я отшатываюсь. Отворачиваюсь. Не могу смотреть мышке в глаза.

Слышу, как скрипит стул. Чувствую холодные ладошки на своей спине.

– Егор, мы же это уже пережили. И отец тоже переживет. Ты не виноват…

– Но я виноват! – Я резко разворачиваюсь к ней. – Виноват. Лишь я один виноват, – подрагивает мой голос.

Взгляд падает на ее тонкую шею. Я бережно глажу ее пальцами. Прижимаюсь к нежной коже губами и снова глажу, невесомо целуя. Алина замирает и, кажется, перестает дышать.

Сердце щемит от нежности, которую хочется дарить только этой девочке. Но… возможно… я действительно не тот парень, от которого она должна эту нежность принимать.

Выпрямляюсь. Убираю пальцы от ее шеи. Вообще больше не пытаюсь обнять, как бы ни хотелось. Смотрю в карие глаза, в которых застыли слезы.

– Скажи, мышка, – я грустно усмехаюсь, – ты любила Тимофея?

36

Алина

Что он такое говорит? Почему спрашивает об этом