class="p1">Важному тону, признаться, я в своё время научился у Пушка. Вот кто умел выражать значительность, не имея за душой ничего, кроме хвоста. У меня это так хорошо даже в прошлой жизни не удавалось.

Клятву Аникей принёс тут же, при мне. Он встал посреди горницы, положил правую ладонь на грудь и заговорил старыми словами, от которых по полу потянуло холодом: клянусь ремеслом и садом вести дело честно, ни одну из двух душ наперёд не выбирать и решение отдать самому обряду. С последним словом лампа вспыхнула, принимая сказанное, и холод ушёл в половицы.

Условия остались прежними — теми, о которых договорились в письмах: честный ритуал против моей помощи его саду. Что именно в этом саду нуждается в магии жизни, я уточнять не стал, и он был мне за это молчание благодарен, по глазам видно.

Теперь если бы он самолично выбрал в ритуале Вельского, клятва покарала бы его самого, и знал об этом каждый из нас двоих. Оттого мне стало спокойно, а ему не очень.

Готовился к ритуалу Аникей неспешно и молча. Сдвинул стол к стене, выставил на него лампу, а на свободном полу расчертил угольком широкий круг в две сажени, с петлями по четырём сторонам. Стул он поставил в самую середину этого круга и проверил, не касается ли ножка черты.

— Что бы ты там ни увидел, — сказал он, не оборачиваясь, — с места не рвись. Круг держит обоих, пока цел. Порвёшь, и я за то, что выйдет, уже не отвечаю.

— Понял. Что ещё?

— Больше ничего. Говорить там будешь сам, слушать — тоже. Моё дело здесь, снаружи.

Я кивнул.

— Должен привязать я тебя, — сказал он затем, доставая из-под лавки моток пеньки. — Доверься.

Он усадил меня на стул посреди круга и примотал руки к подлокотникам, а ноги к ножкам, старательно и крепко.

— Ты же понимаешь, что в случае чего это не спасёт, — усмехнулся я. — Как минимум, стул деревянный.

— Это даст мне фору спрятаться, — ответил Аникей без улыбки.

Я усмехнулся ещё раз, уже про себя. В прошлом мире я видел фильмы про изгнание тёмных сущностей с криками и вращением голов. Неужели нечто подобное сейчас будет происходить со мной? Дожил, стало быть, барон, и до такого.

Аникей встал напротив меня, закрыл глаза и запел. Распев пошёл низкий и мерный, на языке, который я узнал со второго слова. Таким письмом были набраны старые заклинания в книгах Валерьяна, и такими же заклинаниями-костылями я сам пользовался в первые месяцы этой жизни, пока не научился обходиться без слов. Знакомый язык в чужих устах звучал иначе: глубже и темнее, с обертонами, от которых дрожало пламя в лампе.

На первой же строке заклинания вспыхнули руны. Они загорелись по всем стенам разом, ярко-синим огнём, ряд над рядом, и на потолке тоже, кругами к матице. Стены эти были расписаны давно и ждали только голоса. Горница налилась синим светом до самых углов, а затем весь этот свет вздохнул и обдал комнату синим ярким пламенем, которое ничуть не грело.

Голос Аникея пошёл по кругу, следом закружилась моя голова, и всё вокруг сделалось ватным и вязким, а пол ушёл у меня из-под ног вместе со стулом.

* * *

Стоял я в черноте, и ноги мои по щиколотку были в воде.

Вода не холодила и не грела, просто держала, ровная и невидимая в темноте. Ни ряби от моих движений, ни отражения звёзд на ней не было, и по этому отсутствию я понял, что стою в месте, где законы моего мира спрашивать бесполезно. Я задрал голову: высоко вверху, невозможно далеко, горели звёзды, все до единой синие, и свет их не доставал до воды.

— Вот мы и оказались вдвоём, — произнёс голос у меня за спиной. — Давно хотел с тобой встретиться.

Я обернулся к говорящему без всякой спешки.

Вельский стоял в пяти шагах, и выглядел он моложе, чем я его себе представлял. Лет сорока на вид, сухой и прямой в спине, с кистями рук, которые я узнал бы из тысячи: узкие ладони и длинные сильные пальцы хирурга. Сюртук на нём сидел ладно, только крой был старый, тридцатилетней давности, из тех времён, когда это тело ещё принадлежало ему.

— Встретились, — согласился я. — Говори, зачем звал.

— Предлагаю договориться, — он шагнул ближе, и вода под ним не шелохнулась. — Мы можем поделить это тело, Всеволод Сергеевич. По-хорошему, по-соседски. Дни тебе, ночи мне, или как условимся. Ты даже не представляешь, как далеко мы способны зайти вдвоём. Мои знания и твои возможности. Я много лет собирал то, чего не знает ни один живой лекарь, а ты владеешь силой, которой не было у меня.

Он говорил и медленно ходил по воде, и руки его двигались в такт словам, привычные к чужому вниманию.

— Помнишь ночь с укусом? Вспомни честно. Мой надрез спас твоей лекарке руку, а может, и жизнь. Это я умею делать всегда, каждую ночь, для любого из твоих людей. Вместе мы подняли бы медицину этой страны на век вперёд. Ты строишь санаторий, а я дам тебе способы лечить то, что нынешняя наука зовёт приговором. Больницы, школы, тысячи спасённых. Подумай, барон. Такого союза этот мир ещё не видел.

Говорил он вдохновенно, весомо, с той самой убедительностью, которой хватило на пять писем незнакомому изгоняющему. Такому человеку легко поверить, поэтому стоило помнить, кто передо мной.

— Нет, — сказал я.

— Ты даже не дослушал.

— Мне не нужно. Знаю, чего ты хочешь: победить меня, а потом забрать тело себе. Я читал письма, Игнатий Карлович. И ты достаточно давно сидишь в моей голове, чтобы я понимал всю твою подноготную. Ты хочешь остаться один. А я тоже не желаю делить себя с кем-либо.

— Письма, — он остановился. — Они были ошибкой, согласен. Я испугался, барон. Тридцать лет темноты, потом чужая голова, и в ней ни угла своего. Испуганный человек делает глупости, а испуганный мертвец делает их вдвое. Забудь письма. Я предлагаю тебе честный раздел при свидетеле, здесь и сейчас.

— Честный раздел предлагают до того, как попробуют выселить хозяина через изгоняющего. Не после.

Вельский помолчал, и лицо его не дрогнуло.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда рассуди по чести, ты ведь любишь считать. Ты пришёл из другого мира. А я всегда был здесь, я лечил этих людей, ходил по этой земле, говорил на этом языке тогда, когда тебя в нём ещё не было. Мы оба умерли, барон, оба, и в этом