приглашать. Вечерами же вести светскую болтовню на банкетах, организуемых для русской эмиграции, и там строить из слов тонкие мостики от категорического неприятия «новой власти» в России к идеям сотрудничества с ней.

– А что вы скажете о красном терроре? – приставал ко мне Билибин, приведший ещё одного местного «титана мысли», Гаева. И я выкручивался, чтоб не говорить ни «да», ни «нет», подвешивая вопрос в самой любимой для русской интеллигенции позиции: таинственной философской неопределённости.

– Люди, которые хотят обустроить жизнь на началах справедливости, – говорил я, ссылаясь на весь опыт истории, – обычно бывают слишком добры, чтобы уничтожить помехи… И потому у них никогда не получается ничего обустроить. Хорошему танцору всегда плохие мешают!

– А плохому – хорошие?

– Нет, неприлично сказать, что мешает плохому танцору, да вы и без меня это знаете!

Гаев включался в диалог по мере утомления Билибина и сообщал свою позицию несколько выспренным слогом, хотя, с логической точки зрения, безупречно:

– Всякий поход за истиной может быть только богоискательством, и никак иначе невозможен. Во всяком ином случае «истина» одновременно и всё, что ни попадя, и ничто. При такой расплывчатости за словом не стоит никакой предметности. А нет предмета – не нужно и обозначающее его слово. Истина – это Бог. Если Бог – ничто, то и истина – ничто.

Теоретически мы почти обо всём договорились, но когда я, не доведя рыбу, резко дёрнул удочку – рыба почти сорвалась с крючка. Узнав поутру, когда я явился с бумагами, вместо почтальона, что нужно подписать прошение о признании Сиамом Советского Союза и установлении дипломатических отношений, Билибин вдруг, в несвойственной его интеллигентности манере, стал меня ругательски поносить.

И я мигом из «доброго знакомого», «друга семьи» – провалился в положение «классового врага», не зная, что с этим делать.

– Сволочи они, сволочи! – стучал Билибин кулаками по столу в своём, обустроенном на хохломской стиль, бунгало. – Храмы посносили, цвет земли убили, а теперь признавай их, давай, Билибин, расшибись для них! Сволочи! Вешать их надо, всех вешать! Ленин-то, Ленин – первым в Европе детей в утробе матери на куски рвать разрешил, первым! Сволочи! А у нас раньше, если даже выкидыш у крестьянки – урядник приезжал… Плачет она, не плачет, горе у неё, не горе – а урядник обязан был допытаться, не травила ли плод, не выдавливала ли?! А теперь – рви детишек на части, крюками трави… Вот одно слово, сволочи, нелюдь, а их ещё признавать! Да их к стенке, а не признавать! К стенке!

Думая, что вопрос с Билибиным закрыт, я повернулся выйти, зашуршав бамбуковыми «сыпучими» шторами, но, на моё счастье, когда Евмен Николаевич выговорился, глаза его потухли, громящий кулак разжался и превратился в длинную музыкальную ладонь.

– Давайте сюда, чего там надо подписывать?! – сумрачно пробубнил он, преграждая мне путь в дверях. – Признавать их, сволочей, ещё… На такие сделки с совестью иду… Россия все-таки, полковник, Россия, чтоб ей провалиться… Надо так надо… Признание им… Им кол хороший в пузо, а мы их вот признаем, видишь ли, обращения в их защиту подписываем…

И в итоге я ушел с подписанным обращением. Очень довольный даже не тем, что уговорил Билибина (по правде сказать, он сам себя уговорил, всю работу за меня сделало время изгнанничества), а тем, что теперь не придётся «убирать» этого симпатичного старика, как нежелательного свидетеля…

На тропинке тропического буйного сада, неловко шаркая и спотыкаясь в деревянных дурацких тайских тапках, Билибин догнал меня, запыхавшийся и красный от натуги.

– Стойте, полковник! Подождите, Александр Романович!

«Ну все! – подумал я. – Сейчас отзовет подпись…».

Но Евмен Николаевич затараторил совсем о другом, сбивчиво, словно боялся, что я пресеку его поползновения:

– Александр Романович, вы там обязательно сделайте приписку маленькую… Обязательно! Без приписки свое имя не отдам! Напишите – Билибин имеет большой агрономический опыт и автор книги «Земледелие нечерноземной полосы»! Напишите – может поднять им там колхоз, нужен России – ну, словом, напишите, что большую экономию до бунта имел… Тьфу, черт, об этом писать не надо! Припишите, что хорошо знает нечерноземную пашню… Пусть пригласят… Я рассмотрю их предложение… Когда в Россию вернусь – я впустую хлеб свой есть не буду!

Мы снова сошлись в единомышленники и потом не раз ещё говорили, и мысли его показались мне довольно интересными.

– Ненависть человека к человеку очень велика, – подводил он итог своей смутной и трудной, путаной жизни. – Но взращивать её дальше, выше, больше, ссылаясь на её естественные корни в природе человека, – тупиковый путь…

Я был, как у меня завелось при поступлении на службу к его величеству Коминтерну, более практичен:

– Да, он может привести к самоуничтожению человечества.

– Что значит «может»? – Билибин потел, даже и в тени сахарных пальм с трудом перенося сиамский климат, и возмущался: – Именно и только туда он и приведёт, а куда ещё? Вы повышаете температуру удушливой взаимной ненависти людей и народов ещё на один градус, потом ещё на один… Критический порог непременно будет пройден, перегретый котёл взорвётся, если вы не остановитесь…

– Кто мы?

– Сталин, Гитлер, Пибул и все, кто вокруг этих фюреров! – наводил путаный старик тень на пальмовый плетень. – Поймите, голубчик, если бы нас поработили марсиане господина Уэллса – мы бы говорили о чём-то другом. Но марсиане существуют только в воспалённых мозгах фантастов… Никаких марсиан на Земле нет. Наивно думать, что человека угнетает кто-то другой: человека угнетает человек. Сам человек себя и угнетает! И вся борьба людей против людей – это борьба человека против самого себя…

Вот главное, что запомнилось мне от неугомонного Билибина. Наверное, не зря…

13

Япония подползала к Индокитаю задолго до моего приезда сюда. Ещё в июле 1937 года Япония, атаковав стремительно и инициативно, быстро оккупировала большую часть территории Китая.

В феврале 1939 года японцы захватили главный ныне курорт Китая – остров Хэнань – самую далекую от японских островов южную оконечность Поднебесной. Хэнань должен был стать главным японским плацдармом при захвате всей Юго-Восточной Азии. Или…

Или оборонительной чертой, бастионом прикрытия, если армия микадо пойдёт на Север. И никто, включая, по-моему, даже и самого микадо, не знал тогда, куда именно японская армия пойдёт! Как и всякая хорошая армия, она была готова двигаться в любом направлении, азимут выбирать политикам…

Мы оба – и я, и Кремль – замучили нашу славную Аннушку Халву, до предела накалив линию секретной связи, и к тому же вместо привычных депеш посылая друг другу малопонятные ей, абстрактно-политические анкеты: