— Этого Аввакумов не знает, ваше благородие. Кондратенко ему этого не сказал.

Волков взял листок. Прочёл. Сложил. Вернул Огневу.

— Сожгите, Тихон Савельич.

— Слушаюсь.

— Аввакумову передайте через тот же канал — спасибо. Без вопросов.

— Слушаюсь.

Огнев пошёл к углям дальней кухни, бросил листок в красное, дождался, пока тот скрутится и обуглится, и только тогда вернулся.

Волков допил кипяток. Пятая нота под левой ключицей лежала плотно, на отдельной полке. На записку Кондратенко — не отозвалась.

Это было неудивительно. Записка была не сегодняшняя, не личная для Волкова, а та, для которой у Кондратенко были три ночи до отъезда. Адресат у неё в Петербурге, фамилия, которую Кондратенко знает, а Волков — может только догадываться.

«Ваш канал, Дмитрий Алексеевич, открыт. Я пользуюсь им раньше Вас.» Это можно было прочесть между строк. Но это было не так. Кондратенко не пользуется его каналом. Он пользуется своим, который он держал в стороне от Волкова, потому что у Кондратенко этих каналов больше, чем у Волкова, и не все из них надо знать капитану.

Волков отметил это себе. И отпустил.

Времени до Цусимы оставалось шесть суток. Но об этом он сегодня никому, в том числе и себе, лишний раз говорить не стал.

* * *

Десятого мая, во вторник, Волков с Аскинадзе и Огневым выехали в Лаоян.

Повод был — отправка оставшихся четверых тяжёлых санитарным поездом в Харбин. По распорядку этого дела достаточно было послать Курапова с Долгушиным; но Волков ехал сам. Оснований у него было два: первое — не служебное, личное, которое он Аскинадзе не объяснял; второе — служебное, которое он в журнале записал и на которое опёрся вслух: «передаю распоряжение по содержанию санитарной линии лично, потому что распоряжение касается двух пунктов — нашего батальонного и общего перевязочного пункта 3-й армии».

Третьего основания — увидеть Берсеневу — не было ни в журнале, ни вслух. Оно было в кармане шинели в виде сложенного вдвое серого листа от воскресенья восьмого, на котором Волков карандашом записал четыре пункта по согласованию работы Курапова с Никольским на следующие две недели. Этот лист был его повод приехать. Этого было достаточно.

Они выехали в шесть утра. Соломатин в этот вторник шёл в Лаоян своим штатным рейсом и забрал четверых тяжёлых на свою повозку с учётным сопровождением Курапова и Долгушина. Волков ехал верхом, Аскинадзе верхом, Огнев — на двуколке Курапова сбоку, потому что тяжёлым нужны были третьи руки в дороге. Шашку Огнев нёс сам, шашку Волкова — Волков нёс сам.

К десяти часам они были в Лаояне.

Перевязочный пункт 3-й армии под Лаояном на этот вторник стоял так же, как стоял в субботу шестнадцатого апреля и в воскресенье первого мая: две парусиновые палатки с белым крестом, длинный навес между ними, шатёр для тяжёлых на левой стороне, шатёр для лёгких на правой, повозочный двор в глубине, и над всем этим — низкое небо с майской сыростью, в этот раз тёплой.

Анна Игнатьевна встретила их у входа. На ней был тот же серый фартук, что в апреле. Лицо у неё было суше обычного — по выражению Огнева, который её видел раз и потом сказал Курапову, «не от усталости, ваше благородие, а от того, что у неё слишком много не своего на руках сегодня» — и Огнев не ошибался.

— Дмитрий Алексеевич.

— Анна Игнатьевна.

Она ему руки не подала. На пункте руки сёстры не подают — у них руки в работе, в карболке, в крови, в воде. Это было правилом, и Волков его знал.

— Наталья Дмитриевна — в шатре с Карпуниным. Он жив. Сегодня третий день после ночи, когда мы думали — нет. С утра температура — тридцать семь и две.

— Это много.

— Это много.

Анна Игнатьевна не уточнила, в какую сторону «много». Это было ясно по интонации.

— Доктор Никольский — на втором столе. Сегодня — Иван Денисович там с шести утра. У нас — третья за неделю смена прихода тяжёлых, не от вас. От двадцать четвёртого, от шестнадцатого, и сегодня утром четверо со станции от санитарного поезда, обратной дорогой.

— Обратной дорогой.

— Их везли в Харбин, ваше благородие. На полпути одному стало плохо — перевозить дальше нельзя, всех четверых сняли с поезда, отправили обратно. Сейчас у нас. Это — вне списка.

— Это — рабочая нагрузка.

— Это — уже не рабочая нагрузка, Дмитрий Алексеевич. Это шестое за десять дней «не из списка». У нас на семьдесят два часа — двадцать одновременно. Третий раз. Со среды.

Третий, отметил Волков. Берсенева в записке писала «дважды». Со среды до сегодняшнего вторника прошло шесть суток, и за эти шесть суток у них было ещё одно «двадцать одновременно». Это и есть — третий.

— Где разместить наших четверых.

— В шатре для лёгких. Там сегодня шестеро сидячих, ходячих, вашим место есть. Я их положу у западной стены. Курапову и Долгушину пакет на отправку Софье Васильевне в четыре утра в среду — я сейчас передам через ездового.

— Хорошо.

Анна Игнатьевна перевела глаза ему за плечо.

— Дмитрий Алексеевич.

— Да.

— Софья Васильевна сегодня — здесь, не на станции. С девяти утра. Принимает наших же четверых утренних, которые с обратной дороги. К вечеру вернётся в санитарный поезд. Хотите её увидеть — это там, у второго стола, через перевязочную.

Волков отметил это про себя.

— Хорошо. Спасибо, Анна Игнатьевна. Когда у Натальи Дмитриевны будет время — передайте.

— Передам.

Анна Игнатьевна не сказала «через сколько». Это правильно: время у Натальи Дмитриевны на пункте измерялось не часами и не минутами, а количеством столов между текущей и следующей перевязкой. Волков это знал.

Он отпустил Аскинадзе с Кураповым и Долгушиным к шатру для лёгких. Огнева — к Анне Игнатьевне в распоряжение. Сам пошёл за перевязочную — там, у второго стола, должна была быть Софья Васильевна.

* * *

Софья Васильевна Карпова — это её фамилию Волков узнал не от Соломатина и не от Берсеневой, а сегодня здесь, у второго стола, где на короткой деревянной табличке с краю стола, между двумя жестяными чашками с настоянной карболкой, было рукой Никольского написано «С. В. Карпова, ст. сестра милосердия санитарного поезда» — потому что Никольский подписывал работу за столом за обоих, кто работал.

Она была невысокого роста, плотная, не