был мерзкий и вонючий тип, но сделать ничего не мог. Несмотря на то, что после взятия Порт-Ройала ямаси уважали меня, как никогда раньше, они никак не могли позволить одному европейцу спасти другого. И тут произошло событие, доказывающее, что сил судьбы не существует: мы сами строим свою жизнь своими деяниями или своим бездействием. Дед оказался неподалеку, и я жестом попросил его подойти к нам.

Мальчишка был в полном восторге. Его шею украшали хрустальные капли, словно носить ожерелье из подвески для люстры было самым обычным делом. Он подошел ко мне, улыбаясь, и крепко меня обнял.

– Оказывается, ты великий воин! – воскликнул он. – И подумать только, я не поверил тебе, когда ты обещал захватить Порт-Ройал!

Я освободился от объятий Деда, посмотрел на него сурово и положил руки ему на плечи:

– Дед, мои слова могут показаться тебе бредом, но ты должен мне поверить. Ты сам признался, что сомневался в моей правоте, когда я назвал мешок с известкой ключом к воротам Порт-Ройала. Так вот, сейчас я собираюсь сказать тебе кое-что еще более удивительное. – Крепко держа мальчишку за плечи, я повернул его лицом к этому самому Пьеру, поверженному и связанному, и добавил: – Этот человек – твой отец.

Дед посмотрел сначала на меня, потом на Пьера, а потом снова на меня.

– Что ты такое говоришь? – спросил он меня недоверчивым тоном. – Ты что, заболел?

Выражение его лица было очень серьезным.

Чтобы вы лучше поняли его слова, я должен объяснить, что ямаси, как и многие другие индейские народы, не видят никакой связи между совокуплением и зачатием ребенка. По их мнению, делить постель с женщиной не имеет ничего общего с тем, что через девять месяцев на свет появляется младенец. Для объяснения беременности они прибегают к самым разным и весьма фантастическим историям. Они думают, что дух предка живет в одном из зерен кукурузы на поле, которое он при жизни пахал, и попадает в тело женщины, когда та съедает это зерно. Или еще – что души обитают в разных жидкостях, особенно в воде, и проникают через влагалище в чрево женщины, когда она купается в реке. Вот такие объяснения. Поэтому Дед не мог мне поверить, даже если бы захотел, ибо он был ямаси, а для ямаси отцовство – это не результат одного действия, а история отношений.

Пьер не понимал нас и потребовал, чтобы я перевел ему наш разговор.

– У меня есть основания предполагать, что этот мальчишка – твой сын, – сказал я. – Посмотри внимательно на его губы и нос.

Поднявшись кое-как на колени, Пьер простер связанные руки к небу.

– Oh, mon Dieu, c’est vrai! Точно! Он – вылитый я!

– Я бы скорее сказал, что он пошел в мать.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд осуждает меня за мрачный юмор в адрес человека, находящегося в столь опасной ситуации. По правде говоря, я не помню точно, действительно ли я произнес эти слова или просто сейчас немного приукрашиваю события. Как бы то ни было, этот самый Пьер был мерзкой скотиной и получал по заслугам.

Даже самые жадные варвары устают от грабежей, и вокруг нас собиралось все больше и больше индейцев, которым хотелось узнать, что тут происходит. Дед сделал шаг вперед и из уважения ко мне осмотрел потное тело Пьера на земле. Потом он заговорил, и все его внимательно слушали. Этот самый Пьер дернул меня за штанину, достав только до колена, и спросил:

– Что он такое говорит? Черт возьми! Что сказал этот пацан?

Я не сразу смог перевести слова Деда. И знаете почему? Потому что от волнения у меня сжалось горло. Ямаси считают недостойным выказывать свои чувства на людях, но, несмотря на это, все эти закаленные в боях, суровые воины смотрели на меня с любопытством и сочувствием.

– Мальчик спрашивает тебя, – произнес я наконец, – сидел ли ты когда-нибудь рядом с ним звездной ночью и рассказывал ли о формах разных созвездий. Он хочет знать, защищал ли ты его зимней ночью от холода и кошмаров, спал ли ты с ним в обнимку, словно вы два енота в одной норе. Он спрашивает, научил ли ты его не стыдиться цвета своих волос. И еще один вопрос: научил ли ты его плавать?

Пьер рассвирепел. Его гримасы напоминали мне выражение лица дурака, потерявшего свой колпак. Он так ничего и не понял.

– Что за чушь! – рассердился он. – Скажи ему, чтобы он меня отпустил, черт возьми! Он же мне все-таки сын! Неужели он даст им меня зажарить?

Дед попросил меня перевести слова Пьера.

– Он ответил, что нет, – сказал я, беспомощно опустив глаза. – Он говорит, что ничего подобного не делал.

Дед посмотрел вокруг, на воинов, которые в ожидании окружили нас плотным кольцом, потом бросил суровый взгляд на Пьера и наконец обернулся ко мне. И заключил, следуя логике своего племени:

– Тогда, значит, он мне не отец.

Его слова означали окончательный приговор. После захвата Порт-Ройала индейцев огорчало только то, что его обитатели успели переправить на островок все население города, включая негров и особенно – нескольких индейцев-ренегатов. Как все народы мира, ямаси испытывают меньше ненависти к своим врагам, чем к предателям. И поэтому, за неимением лучшей жертвы, они собирались расправиться с Пьером.

Я больше ничем не мог ему помочь – я лишь мог укоротить ему путь на тот свет, поэтому присел, чтобы мой рот оказался на уровне его уха, но сначала ничего не сказал, а прибег к старому и грубому приему, который, однако, почти всегда работает: поднял левую руку и, ткнув указательным пальцем в небо, стал чертить им небольшие круги. Это может показаться смешным, но глаза толпы обычно начинают следить за пальцем, поднятым к небесам. Тем временем правой рукой я осторожно засунул в рукав Пьера маленький ножик и прошептал:

– Перережь себе глотку и умрешь быстро, в противном случае тебя будут жарить несколько дней.

Я ошибся. Как вы уже слышали, он был мерзкой скотиной, и сейчас поймете почему.

Пьер подполз на коленях к Деду, который больше ничего не хотел слушать и собрался уходить.

– Это правда, я только трахнул твою мамашу, – сказал Пьер. – Но ты обязан мне жизнью. И теперь ты так за это платишь? Мерзавец!

Услышав эти слова, Дед остановился и повернулся к Пьеру.

И тут француз сделал резкое движение снизу вверх связанными руками и вонзил нож мальчишке в бедро.

Я заорал первым, потому что понял его намерение, хотя и слишком поздно. Я стоял за спиной Пьера, так