тех пор он носил алую или золотую тунику — потому что Кира однажды сказала, что эти два цвета ему идут.

Он носил улыбку — потому что без неё не умел жить.

И носил Инферно в сердце — единственное существо в мире, которому позволял себя любить и которое любило его в ответ.

Больше двухсот боёв. Сотни убитых зверей. Тысячи глоток, скандирующих его имя. И ни один человек на свете не знал, что великий Раннер, любимец арены, звезда турниров — просто сломанный мальчик, который так и не научился жить без маски.

А потом появился этот проклятый ядозуб.

Раннер остановился посреди улицы и швырнул пустую бутылку в ближайшую стену. Стекло разлетелось с жалобным звоном, осколки брызнули на мостовую и рассыпались по камням. Тут же откупорил новую.

Этот парень с тигрицей. Чёртов идеалист, который смотрел на своих зверей так, как Кира смотрела на Инферно. Который гладил тигрицу по загривку, как гладят старого друга. Который искренне верил, что можно быть сильным и не ломать. И самое страшное — у него ведь получалось.

Мы не убиваем чужих зверей, если это возможно. Ни ради шоу, ни ради красивого финала.

Раннер скрипнул зубами. Если ядозуб прав — значит, всё, через что прошёл Раннер, было зря. Значит, отец был не прав. Значит, можно было выбрать другой путь. Значит, Кира могла быть жива, если бы он тогда, в семнадцать, нашёл в себе силы послать всё к чёрту и уйти с ней куда-нибудь, где нет арен и турниров? Найти ту же солнечную саламандру? Да, редчайший зверь, но ведь могло такое быть?

Страшно за тебя.

Раннер поднял голову и с удивлением понял, что стоит перед домом ядозуба.

Он не помнил, как сюда пришёл. Ноги принесли сами, пока голова тонула в пьяных воспоминаниях. Двухэтажный дом с тёмными окнами. На втором этаже одно окно было распахнуто — чёрный прямоугольник в лунном свете.

Изнутри поднималась горячая и липка злость. Он хотел врезать ядозубу и заставить его объяснить, как он смеет верить в то, что Раннер похоронил в себе двадцать лет назад. Хотел спросить, какого чёрта он лезет со своей философией в чужую жизнь.

Раннер нагнулся и подобрал с мостовой тяжёлый булыжник, шершавый от мха. И тут же швырнул его в открытое окно второго этажа.

— ЭЙ, УБЛЮДОК! — заорал он, и голос эхом отразился от стен. — ВЫХОДИ! Ты должен кое-что объяснить мне!

Булыжник влетел в окно…

Если бы Макс не пошёл той ночью в таверну.

Если бы не сказал Раннеру про девочку с чёрной кровью.

Если бы Раннер не услышал эти слова и не вспомнил что-то, о чём давно запретил себе думать.

Если бы он остался на вечеринке, как собирался, и напился до беспамятства в компании девиц, которые не задают вопросов.

Если бы утром не вышел на арену рядом с человеком, который смотрел на тигрицу как на друга.

Если бы не услышал «страшно за тебя» — три слова, которые разворошили угли, засыпанные двадцатью годами пепла.

Если бы вино в таверне было лучше, и он напился раньше.

Если бы улицы повели его в другую сторону.

Если бы он не остановился у этого дома, не поднял этот булыжник, не швырнул его в это окно именно в эту секунду.

Если бы хоть что-то — хоть одно звено в этой безумной цепи — пошло иначе…

Но ничего не пошло иначе.

Булыжник влетел в окно и ударил монаха точно в лоб.

Глава 11

Булыжник влетел в окно и ударил монаха в лоб.

Хватка на горле дрогнула. Чётки лишь самую малость соскользнули, но в эту щель хлынул жалкий глоток воздуха. Его хватило, чтобы красные пятна перед глазами чуть отступили. Я услышал, как Раннер орёт что-то внизу, увидел, как монах качнулся в сторону, и…

Рванулся назад.

Спина врезалась в подоконник, рёбра хрустнули от удара, но я уже перекатывался через раму, цепляясь пальцами за воздух. Мелькнула комната — неподвижная Афина у двери, под каким-то дьявольским колдовством.

Я выпрыгнул.

Стена дома, потом небо, потом брусчатка, летящая навстречу. Ночной воздух обжёг лицо, в ушах засвистел ветер, и на долю секунды я почувствовал себя невесомым.

Два этажа.

Сгруппировался в воздухе — тело сделало это само, без участия сознания, на одних рефлексах. Приземлился на бок, выбив из себя остатки дыхания, и покатился по камням, обдирая плечо, локоть и скулу.

Я вцепился в холодную брусчатку пальцами. Мелкие камешки впились в ладони, ссадины на локте горели огнём, и весь левый бок пульсировал тупой болью.

Лёгкие наконец расправились, воздух ворвался внутрь, и я надрывно закашлялся, выхаркивая то, что скопилось в горле за секунды удушения.

Каждый вдох резал глотку изнутри, словно я глотал битое стекло, но это была боль, а боль означала жизнь. Я дышал. Дышал, чёрт возьми!

Дьявол, этому бритоголовому в лоб прилетел огромный булыжник, а он едва ли качнулся.

Ещё секунду назад чётки выдавливали из меня последний воздух, а сейчас я лежал на мокрой брусчатке и дышал, и это было лучшее ощущение в моей жизни.

А ещё — моё ядро полностью высвободилось из той леденящей хватки.

СТАЯ! КО МНЕ!

Ментальный зов с силой ударил по связям.

Режиссёр мгновенно откликнулся. Я почувствовал его горячую и острую ярость. Актриса — следом, как эхо брата, и от неё шла тревога, почти паника. Карц полыхнул где-то в глубине ядра готовым огнём. Недовольный и сонный Старик заворочался, но уже просыпался.

Афина не ответила.

Я потянулся к ней снова, толкнул связь изо всех сил — и наткнулся на глухую стену. Тигрица спала так глубоко, что даже ментальный крик вожака не мог пробиться. Это было неправильно. Как будто кто-то накрыл её сознание толстым ватным одеялом.

Красавчик тоже молчал.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт!

Часть моих зверей выведена из игры. Что бы ни предпринял этот монах — он знал, что делает. Готовился, мразь.

Откуда-то сбоку прозвучал удивлённый и пьяный голос Раннера:

— Ядозуб?

Я повернул голову — шея взорвалась болью, мышцы отказывались слушаться, позвонки скрипнули, как несмазанные петли.

Раннер стоял в трёх шагах, покачиваясь, с полупустой бутылкой в руке, рот открыт на полуслове. Я видел его пьяный взгляд и всклокоченные волосы — совсем не тот идеальный образ, который он показывал на арене.

— Какого чёрта ты вывалился из окна? — Раннер моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Я думал, ты выйдешь через дверь, как нормальный… Я тут стою, ору, жду,