ни вечером, ни теперь. Аркадий поймал себя на том, что её дыхание за спиной не мешает, а держит, как держит ровный фон, на котором лучше слышно своё. Он дописал строку, отложил карандаш и ещё сидел над той единственной страницей. Цена была ясна без слов: он подпирал доводами из февраля то, что знал не из февраля.

* * *

В первых числах марта он дочищал записку урывками: днём, между законным своим делом, ночами начисто. Днём, сводя для группы прошлогодние циклы, он держал в углу стола перевёрнутый черновик и, когда выпадала пустая минута, правил одну формулировку, переворачивал обратно и возвращался к законному. Группе он был должен к пятнице сводку по прошлогодним нагрузкам, дело пустое и счётное, и делал его без задержки, чтоб никто не пришёл поторопить и не застал черновик лицом вниз. Раз Нефёдов принёс две чужие колонки на сверку, постоял, пока Аркадий пробегал их глазами, забрал и ушёл; на перевёрнутый лист под локтем не глянул, да и не глядел никто. Зал кругом считал и курил, телефон у двери звонил через раз, и в этом ровном гуле его перевёрнутый листок был как все прочие листки; никто не глядел, чем занят сосед, пока тот не мешал. Ночами он переписывал на свежий лист без помарок, тем мелким и чётким почерком, что пришёл вместе с молодой рукой. Выходило коротко: полстраницы по существу и полстраницы — что предлагается. Предлагалось одно, до первого пуска прогнать на вибростенде всю сборку целиком, и довод под этим стоял ровно тот, какой он мог доказать, и ни словом больше.

Прошлую прикидку он завизировал у ведущего и убрал к себе в стол. Эта в стол не годилась — ей надо было лечь наверх, и лечь до пуска.

Виза ведущего на такой бумаге полагалась первой. Это он знал, как знают порядок, которому учат с первого дня: участок ведёшь сам, визирует ведущий, наверх идёт через него. И знал уже, что Семихатову на визу не понесёт. Не потому, что тот отказал бы, нет: Семихатов завизировал бы прикидку и придержал бы предложение про стенд, как придержал его в разговоре, разумно, по сроку, до первого пуска. Записка легла бы в тот же ящик, что и тревога в зале, и была бы там по-своему права. Нести её надо было выше ведущего и выше срока, тому, кто над отделом, кто может развязать недели, если решит, что они того стоят. Бориса Евсеевича Аркадий видел вблизи один раз, прошлым летом, и помнил, как тот держал паузу и смотрел; такой если возьмётся читать, то прочтёт до конца.

Обойти ведущего было не по правилам. Аркадий не обманывал себя на этот счёт: правила он понимал и понимал, что́ нарушает. Но правила и были той стеной — ровной, законной, упирающейся в апрель; пройти её по правилам было нельзя, потому что сама она и состояла из правил. Он положил это себе на счёт отдельной строкой и обводить её не стал.

Он попробовал прикинуть, чем это обернётся, если бумагу прочтут и спросят, отчего мимо ведущего. Ответить будет нечего, кроме правды, а правда тут невыгодна: ведущий не отказал по существу, ведущий придержал по сроку, и срок держит Главный. Выходило, что он, инженер второго года, через голову ведущего, через голову срока, поданного с самого верха, кладёт на стол первому заместителю свою тревогу под видом расчёта. Если разобрать холодно, его место в этой раскладке было самым шатким. Он разобрал холодно и не передумал: расчёт был честен на то, что в нём написано, а написанное стоило того, чтобы кто-то наверху о нём знал заранее, а не задним числом. Чем это станет для него самого, он считать не стал. Считай не считай — цифра тут ничего не решала.

Пашка возвращался от дальних столов в десятом часу, со свёрнутым чертежом под мышкой, уже в шапке. Год назад он бы сел рядом, согрел бы чаю и потянул разговор ни о чём; сейчас он только сбавил шаг у стола, не выпуская чертежа.

— Сидишь, Ефремов. Мы по своим нагрузкам днём закрылись. — Сказал легко, как всегда, и сам не услышал, как назвал. — Чего ночуешь, узел не убежит.

— Не убежит. Я ещё немного, Паш.

— Ну, кремень. — Он поправил под мышкой чертёж и пошёл, уже в дверях окликнув кого-то из своей бригады.

«Ефремов». Аркадий отметил это коротко, без укола: Пашка бросил фамилию между делом, по-приятельски, и сам её не услышал. В том и было дело, что не услышал. Год назад они сидели бок о бок над одними нагрузками; теперь Пашка считал своё, он — своё, и общего стола, лыж, вечернего пара над углом больше не было. Развела их работа, не ссора. А пока Пашка этого даже не заметил, и хорошо, что не заметил.

Он пододвинул свежий лист и перечитал записку целиком, сверху вниз, как чужую. Проверял не мысль — мысль он знал, — а форму: нет ли где слова, под которым не стоит числа, нет ли тревоги, выдающей себя за расчёт, нет ли той единственной строки, которую он весь вечер загонял в зачёркнутое. Строки не было. Всё лишнее осталось дома, в перечёркнутом листе; здесь стояло только то, что любой в отделе мог бы написать, имея его глаз и его три недели. По делу, сухо, без нажима. Он подписал в нижнем правом углу, как полагается: инженер Ефремов, и дата. Чернила схватились не сразу; он подул на подпись и убрал лист в папку.

* * *

Приёмная Чертока была маленькой и узкой, проходной между залом отдела и кабинетом, и в ней всегда работала машинка. Нина Яковлевна сидела к ней боком, строгая, в блузке с длинным рукавом, волосы собраны в узел; щёлк-щёлк-щёлк уходило в звонок, в возврат каретки и снова в щёлк, и пахло краской от ленты, резко и канцелярски. У противоположной стены стояли два жёстких венских стула для ожидающих, в углу — серый картотечный шкаф с ящиками,