бомбы, бросали листовки. Сейчас силы мятежников уверенно наступали на север, атакуя город Ирун. Стало понятно Мадрид на очереди.

До вылета оставалось несколько часов. Мы вышли купить крепкую обувь, фонари, лекарства и десяток вещей, о которых человек всегда вспоминает уже после того, как уехал из дома.

Мерецков долго вертел в лавке небольшой шёлковый платок.

— Писать домой нельзя, — пояснил он, не глядя на меня. — Пусть хоть по платку поймёт, что жив.

У газетного киоска я задержался. Испанские издания лежали на хорошей бумаге, с чёткими снимками, кое-где с цветной вкладкой. Тут и там изображение героических испанских милицианос перемежались портретами товарища Троцкого

Посольский проследил за моим взглядом.

— Троцкисты.

— Богато живут!

— Да уж. У некоторых партий денег больше, чем сторонников.

— Откуда?

— Вот это все и хотят знать.

До Барселоны шли через юг Франции. Под крылом тянулись зелёные поля, ровные дороги, городки под красной черепицей. Потом земля поднялась, потемнела, пошла складками: мы приближались к горному хребту, отделявшему Испанию от Франции… За хребтами всё переменилось: склоны выгорели, дороги побелели, местность из зеленой стала рыжей. Поначалу внизу мелькали редкие деревни и каменные осыпи, но затем местность стала более живой. Наконец, впереди в закатном солнце засеребрилось море, и я увидел Барселону.

В той жизни я прилетал сюда с чемоданом на колёсиках — отдыхать. Готические переулки, велосипеды, апельсиновые деревья вдоль набережной, официант, приносящий счёт с леденцом на блюдце…

Различия стали видны уже на земле. Тот город и этот стояли на одном месте и были разными планетами.

на домах и на автомобилях висели Красно-чёрные флаги. Тут и там ходили вооружённые рабочие. У одних винтовки болтались без ремней, у других из-за пояса торчали пистолеты рядом с отвёрткой или столовым ножом. Часовой у авиационного склада разговаривал с тремя приятелями и на ворота не смотрел.

Тут же толпилась стайка девушек: все, как одна, в рабочих комбинезонах, с цветами в волосах и с карабинами на плечах. Все обнимались, спорили, кричали и куда-то друг друга звали.

До следующего рейса оставался час. Мы с Рыбалко зашли в кафе у аэродрома. За соседним столом сидели пятеро молодых людей в одинаковых светлых костюмах и чёрных беретах, сидевших как-то нелепо. Перед ними стояло блюдо с рисом, ракушками, кусочками мяса и чем-то усатым.

Один осторожно ткнул ложкой в креветку.

— Ты глянь, Паш, она на меня смотрит!

— Да брось, — возразил сосед. — Она же вареная.

— Такую пакость я есть не стану.

Официант стоял рядом и улыбался, не понимая ни слова.

Парень отодвинул блюдо и объяснил ему по-русски:

— Браток, вот это вот — но пасаран. Не пройдёт оно в нас.

Официант заулыбался ещё шире и поклонился, решив, видно, что его благодарят.

Не выдержав, я рассмеялся. Эти пятеро обернулись.

— Товарищи, паэлья вполне съедобна. И даже вкусная!

— Вы, что ли, пробовали? — недоверчиво спросил первый.

— Много раз.

Познакомились. Пумпур. Копец. Рычагов. Захаров. Ерлыкин. Лётчики. Прибыли сушей на пару недель раньше нас, ждали матчасть.

Ничего себе имена. Молодые, весёлые, ещё никому толком не известные. А в моей памяти за каждым уже тянулись полки, дивизии, воздушные бои, ордена, должности — и даты смерти. Рычагов через несколько лет станет командовать всеми ВВС и погибнет в сорок первом, навсегда оставшись молодым. Копец застрелится вечером двадцать второго июня, узнав, сколько его самолётов сгорело на аэродромах, так и не поднявшись в воздух. Захаров пройдёт эту войну и ту, доберётся до генеральских звёзд. Сейчас они спорили, можно ли считать ракушку мясом, и поправляли береты, сидевшие на них как будёновки.

Подсел к ним, разговорились. Оказалось, кое-кто уже успел поучаствовать в боях на испанских машинах.

— На чём летал? — спросил я у Копеца.

— На «ньюпоре».

— На чём⁈ — Рычагов аж ложку опустил. Я и сам перестал есть.

На «ньюпоре», самолете Первой Мировой, из которого по дряхлости больше ста двадцати не выжмешь, — против «фиатов». С ручным пулемётом против крупного калибра. Да эту фанеру пальцем проткнуть можно!

— Дела-а, — протянул Рычагов.

— Куда направляетесь? — уточнил Рыбалко.

— Пока сами не знаем, — ответил Копец, не отрываясь от еды. — Велено ждать. Будут машины — полетим. Но вернее всего — под Мадрид

— Связь знаете? Радио, наземное наведение, работа с пехотой?

Лётчики переглянулись.

— В воздухе разберёмся.

Наконец им принесли более привычную еду. Паэлья осталась на столе — побеждённая без боя.

Расставшись с летчиками, пошли к нашему самолету. Мы должны были лететь рейсом французской авиакомпании, обслуживавшей маршрут Барселона-Мадрид.

Летели высоко. Под крылом тянулись дороги, станции, мосты, голые холмы. Воронов высматривал позиции для батарей. Мерецков прикидывал направления возможного удара. Рыбалко искал глазами дороги, по которым пройдёт танк. Я смотрел на них: три человека у трёх окон видели три разные войны.

К вечеру впереди показался Мадрид. Часть города уже утонула во тьме. На окраине поднимался дым. Над аэродромом медленно шарили лучи прожекторов. В стороне вспыхнуло несколько разрывов.

Приземлились в сумерках. К трапу подкатил «бьюик», и из него вышел человек в светлом костюме, слишком чистом для этого поля.

— Марсель Розенберг, — представился он и пожал каждому руку. — Полпред СССР. Добро пожаловать!

Марсель Розенберг приехал в Мадрид ещё в конце августа, едва Москва и республика восстановили отношения, и с тех пор, кажется, ни разу толком не спал. Мне он выделил машину с шофёром — «бьюик», едва ли не единственную приличную легковушку в посольском автохозяйстве, — и всю дорогу до гостиницы вводил в обстановку.

— Ситуация сложная, все висит на волоске. Каталония и Баскония требуют автономии, центральное правительство признают только на словах. Местные комитеты делят оружие, формируют свои военные части. Анархисты считают дисциплину контрреволюцией. Поумовцы — это местная троцкистская партия — строят свою власть. Иные группы получают деньги и документы через Париж.

— От кого?

— Пока не знаю. Здесь многие называют себя стихией. Только уж больно хорошо эта стихия снабжена.

Отвернувшись к окну, я стал смотреть, как Мадрид живетвечерней жизнью. У лотков чем-то торговали, в кафе горел приглушённый свет, старик выгуливал собаку. И тут же, поперёк всего этого, зияла воронка — свежая, с рваными краями, обложенная битым кирпичом. Шофёр молча взял левее, объезжая её по тротуару, привычно, как объезжают лужу.

Тут же в памяти всплыли другие картины. Донбасс, весна двадцать второго. Такая же воронка на такой же мирной улице, женщина с сумкой, обходящая её по краю, потому что в магазин всё равно надо, дети всё равно хотят есть, и жизнь не спрашивает разрешения продолжаться рядом со смертью. Такие же блокпосты на дорогах, такие же сцены мирной