десять раз больше, — резко сказал Джапаридзе. — Мне кажется, надо пересмотреть расстановку партийных кадров. Что-то здесь не так. Авторитетнейшие коммунисты, любимцы трудящихся ушли в соворганы и фактически оторваны от рабочих районов. Да и мы теперь бываем там редко. Конечно, дел хватает. Но агитация была и остается важнейшей нашей работой. Посмотрите, как агитируют враги.

— Я много думал об этом, — сказал Шаумян. — Но сейчас трудно заниматься перестановками. Да и все это не просто. Во главе советских органов тоже ведь должны быть партийцы, которым народ доверяет. В одном ты прав — городской комитет партии нужно укрепить. Вплотную заняться продовольствием.

Азизбеков поддержал.

— Абсолютно верно. Продовольственный кризис — главная карта оппозиции. Уже сейчас мы выдаем по карточкам вместо хлеба орехи и семечки. Хвала Катыр Мамеду! — я привез шестьдесят мешков хлеба. Но это капля в море. А хлеб ведь есть! Нужно только забрать его у беков.

— Ширвани остался в уезде? — спросил Нариманов.

— Да. Стихи его очень оживляют газету. Поэт он способный и нужный.

— В селениях его полюбили, — подтвердил Везиров. — Наши газеты доходят туда с опозданием, и все равно их зачитывают до дыр. Живое слово — как меч.

Зазвонил телефон. Ближе всех к нему сидел Везиров. Он и снял трубку.

— Кто? Здравствуй, Саак. Да, здесь. Передаю. Алеша…

Джапаридзе подошел к телефону:

— Слушаю. Волнения? Среди рабочих! Хорошо. Мы сейчас выезжаем. Да, все.

Джапаридзе осторожно повесил трубку. Грустно улыбнулся.

— Вот так! В мастерских волнения. Хозяева опять снизили зарплату. Поехали, выясним на месте.

Исламбек понимал, что новое задание требует прежде всего терпения и осторожности. Домыслы и соображения ничего не решают, нужны факты.

Разделив отряд на группы, он разместил их в мусульманских кварталах. Но две прошедшие ночи ничего не дали. Грабежи прекратились так же внезапно, как начались. Это настораживало. Неужели кто-то предупредил? Но кто? Какие-то подозрения у него были. Пока он не хотел говорить о них даже с Сааком.

На третий день ему удалось урвать час. Он поехал в редакцию. Эмилия сидела в корректорской — правила пахнущие типографской краской полосы. Она не заметила, как он присел рядом и тихонько положил на край стола большое золотистое яблоко.

— Добрый вечер, Миля. — Эмилия вздрогнула, карандаш замер в руке. — Ислам, ты? — Она поцеловала его в лоб. — Боже, за кого я вышла замуж…

— За самого надежного в мире человека.

— Не знаю, когда и где этот человек спит и ест, и ест ли он вообще.

— Ест. У нас в казарме. Главное, как ты себя чувствуешь? Как наши ребята?

— Лиза хозяйничает, Генка гоняет по городу. С каким-то дружком продают нашу газету. Вечерами рассказывает городские сплетни и ждет тебя. Хочет помогать большевикам. Да, чуть не забыла. Вчера какой-то крестьянин принес продукты. От Ширвани.

— И письмо есть? — оживился Исламбек.

— Вот письма нет… Мне страшно за тебя, Ислам. По городу ползут слухи. Шабан Алибек поклялся отомстить тебе за брата.

— А я клянусь мстить им всем за вас всех! За муки народные, за подлость, за жестокость… Только сейчас заметил, как смешно торчат у тебя волосы над ушами. Ты похожа на тушканчика. Черт! Даже обнять тебя не могу. Редакция все-таки…

— Можешь, можешь. — Я сама тебя обниму. — Она прижалась к Исламбеку, медленно подняла глаза. Он увидел в них такую любовь и тоску, что сердце защемило.

— Очень прошу, не засиживайся здесь. Выбирайся пока светло и, пожалуйста, не ходи пешком. Бери извозчика, а Генка пусть встречает. На ночь крепче запирайте ворота я двери. Предупреди Али Гулу.

Старые настенные часы прохрипели четыре раза. Исламбек виновато взглянул на жену.

— Иди, милый. Я понимаю. Будь осторожен.

— Постараюсь, родная. — Уже уходя, он вспомнил. — Знаешь, кого к нам в отряд прислали сестрой милосердия? В жизни не догадаешься. Ютту.

— Вот молодец. Решилась.

— Я побежал. Но ты стала еще красивее.

— Иди. Мне вредно плакать. И не прощайся. Не хочу.

Он уходил, чувствуя ее взгляд. Она стояла, прижавшись к стеклу. Он заставил себя не оборачиваться и все равно видел ее кричащие от боли глаза и эти пушистые пряди…

Ютту встретила в отряде Хумар. На правах хозяйки провела по казарме, показала санитарную часть. Все было хорошо, пока она не заметила, как дружески новенькая разговаривает с командиром. Два дня все валилось у нее из рук. Наконец, она не выдержала. Путая русские слова с азербайджанскими и мучительно краснея, она спросила Ютту:

— Ты любишь господина Исламбека?

Ютта широко раскрыла глаза.

— Ты что? Вот чудачка.

— А почему нет? Он хороший человек. Ты не знаешь. Никто не знает. Он спас меня, никому не говорила, тебе расскажу. Хочешь? Только никому. Поклянись хлебом!

Умирая от любопытства, Ютта поклялась. Сбиваясь и поминутно краснея, девушка рассказала события той злополучной ночи.

— Вот такой человек господин Исламбек. — Хумар увидела в окно Исламбека и кинулась к двери.

— Подожди, Хумар. Ты спросила, люблю ли я Исламбека? Понимаешь, — она искала слова попроще, — я его уважаю, очень уважаю. Но любить его нельзя. У него есть жена.

Хумар вздрогнула.

— Жена? Как жена? У него нет жена…

— Есть, Хумар, — мягко сказала Ютта. — Жену зовут Эмилия Викторовна. Мы с ней подруги, понимаешь?

— Понимаю, — прошептала девушка, низко опустив голову.

Вошел Исламбек. Хумар скользнула мимо него во двор.

— Что с ней? — Он рассеянно потрогал стерилизатор, который Ютта успела раздобыть.

— Кажется, я допустила ошибку, командир. Я сказала Хумар, что у вас есть жена.

— Ну и что?

— Девушка очень расстроилась. А до этого все выясняла — люблю ли я вас.

Думая о своем, Исламбек машинально кивнул.

— Влюблена? Это хорошо. Но главное сейчас не это. Может быть, вас ждет ночью боевое крещение. Приготовьте все, что нужно, и побольше бинтов и йода.

— Хорошо, товарищ командир. Не беспокойтесь.

Карабаглы кивнул и вышел. Во дворе он еще раз столкнулся с Хумар. Она шла, низко опустив голову.

— В кого это она влюблена? Подожди, — он даже задержал шаг. — Кажется, Ютта сказала, что в меня. Этого еще не хватало…

Утром, вернувшись с патрулирования, Исламбек заглянул к Мешади Алескеру, чтобы поговорить с Хумар. Ее не оказалось, еще вчера вечером она с сестрой уехала в Балаханы.

— Зачем? Почему вы ее отпустили? — строго спросил Мешади Алескера.

Отец пожал плечами.

— Сам не понимаю. Говорит, хочу учиться в школе. Плакала… Может, правильно. Кто их сейчас поймет, молодых. Больше нашего знают.

В полдень Исламбека вызвали в комиссию по охране города. В кабинете Тер-Габриэляна сидел Сухарцев. Показав на кресло, Саак пододвинул пачку папирос.

— Слушай. Точно установлено, что грабежи организовал Степка Лалаев со своими маузеристами. Сегодня ночью он