но не останавливаюсь, кровь стучит в висках, но я не сбавляю темп, мне нужно добраться до дома. Ни открытой двери, ни бара на пути, но сдаваться нельзя, я бегу и вдруг чувствую неожиданный прилив сил и острое, почти болезненное желание жить. Да, все плохо, но я не хочу умирать, не сейчас, не так, не когда я еще не нашла смысл жизни. Задыхаясь, я бросаюсь на дверь, колочу в нее из последних сил — и она распахивается сразу, словно только этого и ждала. Я падаю прямо в руки Антонио — он стоит на пороге в пижаме и смотрит на меня с недоумением.

— Что происходит? У меня слабое сердце! — восклицает он, захлопывая дверь. Собака за дверью лает еще какое-то время, потом уходит.

— Я просто ходила покормить осла.

— В четыре утра?

— Он ревел.

Антонио качает головой, будто перед ним непослушная дочь, еще не доросшая до серьезного порицания.

Я пытаюсь отдышаться и прийти в себя:

— Я думала, смерть моя пришла.

— И что? Вся жизнь перед глазами и все такое?

— Вообще-то нет. Но я поняла, что предпочла бы остаться живой.

— Уже неплохо. Это из-за панцанеллы ты не могла уснуть?

— Думаешь, она тяжеловата для желудка? Я даже ослу ее дала.

— Думаю, пора прекратить попытки спасти мир. Может, для начала попробуешь позаботиться о себе?

— Быть здесь — уже спасение. Кстати, могу я пригласить тебя кое-куда в воскресенье? На вечеринку.

— На вечеринку? Ты меня вообще видела?

— Ну разумеется, ты не пойдешь туда в пижаме.

— Я не об этом.

— Это особая вечеринка. Я бы хотела, чтоб ты пришел. Это своего рода выражение благодарности судьбе. А еще я хочу тебя кое с кем познакомить.

— Это имеет отношение к открытке с индийской богиней, которую ты оставила на письменном столе?

— Совершенно верно.

— Я должен буду надеть тюрбан?

— Возможно, — смеюсь я. — Уверена, он у тебя где-нибудь есть.

— Разумеется, — кивает он. — Настоящий, из Индии. А ты как думала?

Остаток ночи я провожу за альбомом с карандашами.

Зарисовываю все накопившиеся рецепты — вид сверху, клетчатая скатерть, яркие цвета. Это приносит удовольствие и позволяет хотя бы на несколько часов забыть о разговоре с Флорой и о том, что моя жизнь стала похожа на подгоревшую кашу.

Сидя на кровати, спиной к стене, в свете ночника Луиджи какого-то там, я не отрываю глаз от бумаги. Когда рисую, мне легко. Я полностью погружаюсь в процесс, позволяя творческой энергии течь сквозь меня. В такие моменты вдруг чувствуешь, как в тебе что-то пробуждается, как будто приходит кто-то еще, хотя это все еще ты. Это твоя лучшая сторона, которую хочется показать миру. Закончив, я долго рассматриваю готовые рисунки. Фотографирую их на телефон. Не хотелось бы их потерять.

46

Гуру Пурнима, июль 2008 года (мне 19 лет)

«Мы здесь и ждем тебя!»

Сообщение от Майи. Мама только что остановила машину на парковке у дома отца. Я выхожу, пошатываясь после долгой поездки, и вижу, как он идет нам навстречу. На шее — три ожерелья-малы, волосы совсем седые, будто он окунул их в золу. Он все больше похож на садху и все меньше — на того молодого адвоката с женой-профессором и двумя маленькими дочерьми, который когда-то решил изменить свою жизнь. Прошло больше десяти лет с тех пор, как он сюда переехал, и ни разу за это время не вернулся в Милан. Зато все чаще ездит в Индию и остается там все дольше.

Моя сестра первой обнимает его.

— Время, конечно, иллюзия… но вот и ты стала взрослой! — говорит он ей.

— Привет, папа! — радостно восклицаю я, оказываясь в его крепких, по-домашнему уютных объятиях. Больше всего я люблю в нем то, что с ним можно говорить обо всем на равных. Его мысли не всегда легко уловить, порой они остаются для меня не вполне очевидными, но эти беседы никогда не пусты. Мы никогда не обсуждаем погоду, только времена. Теперь я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Знаю, что не смогу быть откровенной. Его идеи в последнее время кажутся все более сложными и радикальными, а может, это я стала воспринимать их иначе.

«Пройдешь через поля наискосок и сразу выйдешь к нам», — продолжает писать Майя.

Я бросаю взгляд за каменную ограду, на поля, окаймленные диким фенхелем. Вдали белеет ее новый трулло. Разделяющие нас поля знакомы мне до мелочей: колодец у самой межи, наш курятник, потом их курятник и огород.

Мне бы спешить туда, но я тяну время: помогаю разгрузить машину, отношу свои вещи в комнату, здороваюсь с кошками, наливаю им молоко, ем виноград, которым угощает меня отец, и прохожусь с ним по дому и полю, любуясь последними усовершенствованиями.

Брожу по комнатам трулло, когда-то бывшего нашим домом, ищу Селену из прошлого, надеясь, что случайное воспоминание оживит ее образ, но думать могу только о расстоянии, разделяющем этот дом и мой нынешний мир; конечно, не в географическом смысле, а в духовном. В своей комнате я открываю ящик стола, в котором когда-то прятались мышки. Он пуст. Пытаюсь вспомнить, о чем я тогда думала, как представляла себе будущее. Возможно, в моей голове еще не существовало самого понятия «будущее» и именно поэтому мне жилось легче: судьба не требовала от меня решений.

Мои школьные друзья через три дня уезжают в Грецию. Пропустить выпускную поездку с классом — все равно что вообще не окончить школу. Я уже внесла свою долю, еще не зная, поеду ли. Но теперь придется выбирать.

Пора отправляться по залитым солнцем полям к домику Майи. Сандалии шуршат по земле, кустарник щекочет мои бледные городские ноги, и чем ближе я подхожу, тем сильнее бьется сердце. Возможно, я уже не та, какой меня знали друзья, и не знаю, что об этом думать и моя ли в том вина.

Крышу трулло венчают три купола. Во дворе на веревках развешаны яркие простыни; на невысокой ограде дремлет серо-белая кошка, а рядом на земле стоит голубой эмалированный кувшин.

Дом украшен цветными фестонами, а оливы вокруг — электрическими гирляндами.

Из глубины дома доносится голос Джона Леннона.

Первым я вижу Саверио. Он сидит под навесом без рубашки, читает и курит, окруженный спокойной, умиротворяющей аурой. Я собираюсь подойти к нему, но меня окликают. Это Майя, она прижимает меня к себе, чуть приподнимая над землей.

— Наконец-то, Селена! — подруга внимательно разглядывает меня. — А где твои вещи?

— Потом принесу.

Она задерживает взгляд на