Зайцелоп ткнулся носом в дно, перевернул посуду, обнюхал пол вокруг неё и уставился на меня огромными глазами, прижимая уши и подрагивая нижней губой.

— Ну актёр, — сказал я.

Люмин издал тихий укоризненный писк и лёг рядом с перевёрнутой миской брюхом кверху.

Крох же жевал неспешно и тщательно. Челюсти работали с механической размеренностью, хвост аккуратно свёрнут, а уши расслаблены. Закончив, он вылизал миску, отошёл на пару шагов и сел, глядя перед собой.

Положив порцию корма в чистую миску, я зашёл в загон и поставил ее перед Брумишем. Зверь ел свою порцию медленнее всех. Закончив, бронебрус поднял голову, моргнул и тяжело выдохнул. Я присел рядом и осмотрел его.

Отёк с сустава задней лапы полностью спал, при пальпации зверь не дёрнулся.

— Давай пройдёмся, — сказал я и поднялся.

Брумиш медленно встал на все четыре лапы. Я положил руку ему на бок и повёл вдоль стены загона.

Один шаг, второй, третий. Лапы двигались скованно, но равномерно. Пятый. Зверь не хромал, хотя правую заднюю ставил чуть осторожнее остальных. Восьмой, девятый.

На десятом шаге Брумиш остановился, его бока ходили ходуном, из ноздрей вырывалось тяжёлое дыхание, но он стоял и с упрямством смотрел на меня.

— Молодец, — я погладил его по морде. — Немного передохнём и давай обратно.

Зверь моргнул, будто понял меня, и спустя пару минут мы вернулись.

— Достаточно на сегодня, ложись.

Он осторожно опустился на подстилку и положил голову на лапы.

Я вернулся в лавку, сменил одежду, взял рубашку Ларка, три порции корма для Хольца, и, не взяв дневной перекус для зверей, направился на улицу с Люмином и Крохом.

По дороге в Арену мне нравилось наблюдать за районом. Утренняя суета уже набирала обороты: торговцы раскладывали товар на прилавках, женщины тащили корзины, откуда-то доносился мерный перестук молотка.

На углу переулка сидел на табурете старик-ремесленник, грея колени на утреннем солнце. Рядом суетился пушистый зверёк размером с котёнка, отчаянно пытаясь залезть в корзину с кожаными ремешками, стоявшую у ног старика. Зверек подбегал к ней, подтягивался, и почти переваливался внутрь, но старик даже не глядя подхватывал его за шкирку и возвращал на землю. Пушистик отряхивался, обегал корзину по кругу, примеривался, и лез снова. И вновь летел вниз.

Люмин остановился, вращая ушами, как локаторами, и уставился на это зрелище с интересом натуралиста, наблюдающего редкий вид существа в естественной среде обитания.

Старик поднял на меня глаза, хмыкнул и кивнул на зверька:

— Двенадцатый раз за утро, я специально считаю.

— Упорный, — заметил я.

— Тупой, — поправил старик с нежностью — Весь в мать.

Мы пошли дальше. Чуть впереди женщина развешивала полоски вяленого мяса. Внизу, стоя на задних лапах, к ним тянулся серый лохматый зверёк размером с крупную кошку. Он вытягивал шею, нетерпеливо перебирал передними пальцами, но всё равно никак не мог дотянуться.

Женщина, не оборачиваясь, шлёпнула его мокрым полотенцем. Зверёк фыркнул, отскочил на два шага и замер. Стоило ей повесить очередную полоску, как он выждал три секунды, подкрался обратно и вновь поднялся на задние лапы.

Женщина обернулась, и зверёк мгновенно сел на попу, глядя в сторону с видом абсолютной непричастности, мол, я тут просто сижу, а мясо… Какое мясо? Я и слова-то такого не знаю.

Я усмехнулся и прибавил шаг.

Район Отверженных просыпался шумно, хаотично и бестолково, но в этой суете была своя система. Каждый знал своё место и дело. Магические звери встраивались в этот механизм так же естественно, как торговцы, водоносы или мусорные возы. Никакого пафоса арен, никаких турнирных рингов, а просто обычная, и оттого по-своему ценная жизнь.

Я не заметил, как дошёл до тренировочной площадки. Тренер ждал уже на месте, устремив взгляд куда‑то вдаль.

Его лицо выражало необычайную серьёзность.

— Доброе утро, — сказал я, подходя.

Хольц кивнул. Я протянул ему три порции обогащённого корма и пять медных марок. Он всё принял и, не глядя, убрал в сумку.

Между нами возникла пауза. Обычно в этот момент тренер объяснял план тренировки, но сегодня он молчал.

— Эйден, — сказал он наконец. — Есть разговор.

Люмин прижался к моей ноге, Крох застыл в двух шагах, повернув голову к Хольцу.

— Слушаю.

— Я пойду с тобой в Лес.

Я моргнул.

— Что, простите? — переспросил я, думая, что мне послышалось.

Хольц посмотрел мне в глаза.

— Через два дня я пойду в Лес вместе с тобой.

Я открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал и закрыл его. Спустя несколько секунд заговорил:

— Хольц… Вы тренер, а не добытчик.

— Я тренер с тридцатидвухлетним стажем, — согласился он. — Бывал на Первом слое больше раз, чем ты прожил лет, — он осёкся на мгновение и продолжил: — Я знаю повадки зверей лучше любого добытчика.

Всё это правда, но…

— Зачем это вам? — спросил я.

Хольц сжал челюсти. Желваки проступили под кожей.

— Когда мы вернёмся из Леса, ты выполнишь мою просьбу.

Тишина. Ветер шевельнул пыль на площадке. Где-то вдалеке раздался рёв зверя.

— Какую? — спросил я.

— Узнаешь по возвращении.

Я покачал головой.

— Нет, так не пойдёт, — уверенно ответил я. — Я не соглашусь на кота в мешке, Хольц.

В глазах тренера читалось глубокое переживание, не свойственное ему.

— Это связано с моим зверем, — тихо сказал он.

Я молчал.

— Он… не в порядке, и уже довольно давно. Извини, но я и вправду не могу сказать подробнее — ты должен увидеть это сам, иначе не поймёшь. Когда вернемся, ты… Должен пообещать, что попытаешься помочь.

Голос Хольца стал тише.

— Многие пытались — алхимики, целители, Мастера, но все говорили одно и то же: «Убейте его. Это милосердие». Тридцать два года мне это говорят.

Последние слова он произнёс почти шёпотом.

— Единственное условие, — Хольц поднял на меня глаза, — абсолютная тайна. Никому и никогда не рассказывай об этом, без исключений.

Я смотрел на него. На напряжённые желваки, на побелевшие кулаки, на глаза, в которых стояла старая боль, как незалеченный перелом, который сросся криво и ноет при каждой смене погоды.

Тридцать два года он живёт с этим, слышит «убейте его», и каждый раз отвечает «нет».

Я целитель и никогда не мог отказать больному зверю, ни в прошлой жизни, ни в этой. Это сильнее логики, осторожности, и инстинкта самосохранения. Если зверь болен — я