утешить, не спровоцировав монстра. Каждый его шаг в подземелье был изменой ее человечности. Каждая капля его крови, бьющая в жилах так близко, – ядом для ее души.

Его переживания были калейдоскопом ада, каждое мгновение складываясь в новую, мучительную картину.

Невыносимая вина грызла его изнутри острее любого клыка. Каждый ее стон, кровавый след на камне, взгляд, затянутый безумием – все кричало в его сознании: «Ты сделал это! Твоя кровь! Твоя ложь! Твоя жажда покоя!» Она была живым, дышащим укором его эгоизму, его роковой небрежности.

Беспомощная ярость кипела в ответ – ярость на слепую судьбу, на холодную Айсу и ее видения, на самого себя, на всю проклятую вампирскую сущность, которая, как червь, пожирала его Элиану изнутри. Но эта ярость, дикая и всесокрушающая, разбивалась о жестокую реальность: о его новую, смертную немощь, о холод прутьев, о невыносимую необходимость быть ее тюремщиком. Он мог лишь сжимать кулаки до боли, чувствуя, как бессилие разъедает его душу.

Физическая боль стала грубым, унизительным напоминанием о его новой природе. Немощь, всепроникающая усталость, ледяной холод подземелья, проникающий в кости, постоянное нервное напряжение – его тело, ставшее смертным, не было создано для такой пытки. Головокружение подкатывало волнами, колени подгибались от слабости, спина ныла от бесконечных часов стояния у решетки, а в груди постоянно горело от вины и бессилия.

Страх и отчаяние висели над ним черным саваном. Страх, что эти редкие моменты просветления – последние, что она навсегда останется запертой в теле чудовища. Страх, что его собственные, столь хрупкие теперь, силы вот-вот иссякнут окончательно, и он рухнет, не в силах даже смотреть на ее муки. Но сильнее всего было отчаяние – ледяное, всепоглощающее понимание, что выхода нет. Никакого. Только решетка, разделяющая их. Только эти сырые, безжалостные стены. Только бесконечная агония, их общий, выкованный из его ошибок ад. Он был заперт в нем навсегда, на расстоянии трех шагов от своей погибшей любви и созданного им кошмара.

Он стоял у решетки, тень прежнего Древнего вампира, дрожащий смертный с глазами, полными бездонной муки. Каждый вдох Элианы за решеткой был вдохом его личного ада. Каждый ее крик – эхом его собственного крика души. Он держался только на последней тонкой нити – надежде, что этот кошмар когда-нибудь кончится, и она вернется. Но даже эта надежда уже пахла кровью и отчаянием.

Глава 20. Перерождение

Ночь, казалось, сгустилась до предела, вобрав в себя весь его стон и ее вопли. Время потеряло смысл, растянувшись в бесконечную муку. Только холод камней и прутьев оставался реальным, высасывая последние капли тепла из его смертного тела. Когда предрассветный холод, цеплявшийся за камни подземелья, стал единственным ощутимым изменением, Дамьен дремал, прислонившись лбом к ледяным прутьям решетки, его исхудавшее тело дрожало от усталости и вечного холода. Тяжелый, беспокойный сон прервало осторожное прикосновение к плечу.

– Господин… – голос Мариуса звучал тихо, бережно, но напряженно. – Вам бы… отдохнуть. Хотя бы час. В комнате наверху топят…

Дамьен вздрогнул, открыл запавшие, красные от бессонницы глаза. Взгляд его тупо скользнул по знакомым очертаниям комнаты, замер на свернувшейся калачиком фигуре Элианы на подстилке. Обычное зрелище после приступа ярости. Он мощно потряс головой, отгоняя слабость.

– Нет, Мариус, – прохрипел он, голос севший, но непреклонный. – Я… буду тут. До… конца. Каким бы он ни был.

Мариус молча кивнул, лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах – глубокая тень тревоги. Он достал из кармана небольшую бархатную коробочку, вложил ее в дрожащую руку Дамьена.

– Кольцо… готово, господин.

Дамьен механически сжал коробочку, не глядя. Его внимание вдруг напряглось. Тишина. Не рычание, не скрежет, не удары. Неестественная, глухая тишина из-за решетки. Он резко повернулся.

Элиана не металась. Она лежала неподвижно, свернувшись калачиком, как испуганный ребенок. Губы ее шевелились, беззвучно шепча что-то в грязь подстилки. Дамьен прислушался, затаив дыхание. Сквозь тяжелый воздух донеслось:

– …жасмин… и сандал… жасмин… и сандал…

Слова пробились сквозь туман его сознания, как луч. Ее слова. Их запах. Дамьен вскочил так резко, что голова закружилась, схватился за прутья для опоры.

– Элиана? – позвал он, голос предательски дрогнув. – Милая… Элиана?

Она медленно, будто сквозь сон, подняла голову. Глаза… О, Боги, глаза! Не безумные угольки, а большие, ясные, узнающие, заполненные невыразимой тоской и… осознанием. Она медленно поднялась, движения ее были осторожными, робкими, как у новичка, впервые ставшего на ноги. Она не бросилась к решетке с воем или рыком. Она просто… подошла. Тихо. Шаг за шагом.

Остановилась в шаге от прутьев. Взгляд ее не отрывался от его лица. Голос, когда она заговорила, был тихим, хрипловатым от недельного молчания криков, но невероятно человеческим:

– Твой… запах… – она сделала неглубокий вдох, словно впервые ощущая аромат осознанно. – Жасмин… и сандал. Мой… любимый. Всегда…

Она протянула руку сквозь прутья. Тонкую, бледную, испачканную грязью и засохшей кровью, но не с когтями хищника, а с дрожащими человеческими пальцами.

Мариус мгновенно напрягся, сделав предупреждающий шаг вперед.

– Господин, не…!

Но Дамьен уже знал. Знал кожей, знал всем истощенным существом. Опасность улетучилась. Осталась только Элиана. Его Элиана. Он игнорировал предостережение, шагнул вплотную к решетке. Его дрожащая рука медленно, благоговейно коснулась ее ладони, обвила ее холодные пальцы своими теплыми пальцами.

Слеза – огромная, чистая, человеческая слеза – покатилась по ее грязной щеке и упала на их сплетенные руки.

– Дамьен… – ее голос сорвался на полушепоте. – Я… знаю. Что… со мной. Я…

Она замолчала, борясь со словами, со страшной правдой.

– Я… превратилась… в вампира? Правда?

Слезы хлынули из его глаз мгновенно, жгучим, неудержимым потоком. Он прижал ее ладонь к своим губам, целуя грязь, холод, каждую царапину. Поцелуи перемежались с надрывными, срывающимися словами:

– Прости… Прости меня, милая моя… Я… Я не хотел… Я…

Вина его была бездонной, душащей. Он готов был разбиться о эти прутья от тяжести признания.

Но вдруг она сжала его пальцы с неожиданной силой. Глаза ее вспыхнули не яростью, а новым огоньком – ясным, принимающим.

– Нет… – сказала она твердо, перебивая его самобичевание. – Не вини себя. Это… только моя вина. Я… помню. Помню, как ты говорил: «Нельзя». Предупреждал. А я… – ее губы дрогнули, – я настаивала. Подставляла шею… Провоцировала… Глупая. О, Боги, какая я глупая! Прости… прости меня, Дамьен!

И она зарыдала вновь, но теперь это были слезы раскаяния, смешанные с его слезами