сети, Кормчий, — Бес понизил голос до едва различимого. — Я в тени стоял, смотрел. Он уключины жиром мазал. Густо так втирал, чтоб дерево об дерево ни звука не издало. Потом весла под лавку сложил и рогожей прикрыл. Подготовил, значит.

Я почувствовал, как остатки усталости смывает злостью.

— Ты уверен, Бес?

— Я на княжьей каторге таких насмотрелся, Кормчий. Я этот взгляд нутром чую. Он лодку к ночному рывку готовит. У него глаза человека, который собрался бежать. Сегодня ночью.

Всё в моей голове сошлось одно к одному.

Чужой взгляд у сарая с готовыми бомбами. Смазанные салом уключины, чтобы уйти по воде без единого скрипа. Большая рыбацкая лодка. И загнанный в угол бывший кормчий, которому в ватаге светит только мыть котлы до конца своих дней.

Ему некуда бежать одному в дикие леса, а значит, он собирался бежать не в лес. Он собирался к князю.

Но с пустыми руками к Изяславу не приходят — за это сразу сажают на кол, а значит Крыв нашел себе пропускной билет.

Какой? Все просто — оружие, которое рвет законы воды. Горшок со «смертью», который он выкрадет из моего сарая, чтобы купить себе жизнь и княжью милость.

Или я остановлю эту крысу сейчас, или поутру князь получит в руки наш главный козырь.

Я медленно поднялся с колоды.

— Гнус с Рыжим где? — спросил я тихо.

— В сарае сидят, караулят. Как ты и велел, ни на шаг не отходят.

— Пошли к ним. Говорить будем.

Я развернулся и зашагал прочь от праздничных костров.

Глава 20

За кузней было темно.

Костры на берегу ещё догорали, оттуда доносились песни и хохот — ватага праздновала первый выход Нави, но здесь, в тени между закопчённой стеной кузни и покосившимся сараем, царила совсем другая атмосфера. Мы стояли впятером, и от нашего дыхания поднимался пар в прохладном ночном воздухе.

Волк, которого я решил привлечь к делу, прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди и только глаза поблёскивали, отражая далёкий свет костров. Гнус топтался рядом, зябко кутаясь в драную овчину и то и дело бросая тоскливые взгляды в сторону праздника, где наверняка ещё оставалась рыбёшка. Рыжий молчал, привалившись к углу сарая, и ковырял ногтем щепку от доски — парень был из тех, кто говорит мало, но слушает внимательно.

Бес стоял передо мной и нервно мял в руках шапку.

— Рассказывай, — велел я. — Всё, что видел. С самого начала.

Бес сглотнул и заговорил, понизив голос почти до шёпота, хотя рядом никого не было.

— Я к сараю ходил за солью для варева, срезал путь через мостки и увидел Крыва. Он у лодки рыбацкой возился, думал, что его никто не видит. Уключины жиром мазал, густо втирал, чтобы вёсла ни звука не издали. Потом вёсла проверил, сложил их под лавку и рогожей накрыл. А ещё раньше я его у пленных видел, он с ними шептался, когда думал, что никто не смотрит.

Волк хмыкнул, и в этом звуке было столько презрения, что Бес осёкся на полуслове.

— И ты хочешь, чтобы я поверил ему, Ярик? — Волк оттолкнулся от стены и шагнул к Бесу, нависая над ним как туча. — Ты сам недавно на княжьем ушкуе вёслами ворочал. Откуда мне знать, что это не ты с Крывом сговорился, а теперь на него же и валишь, чтобы подозрение отвести?

Бес побледнел так, что это было видно даже в темноте.

— Я на каторге брата потерял, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, я к князю побегу? К тем, кто Стёпку за борт выкинул, как дохлую собаку?

— А мне почём знать, был ли у тебя брат вообще? Может, ты нам тут сказки плетёшь, а сам…

— Хватит, — оборвал я, и оба замолчали. — Волк, я понимаю твои сомнения, но подумай головой, а не задницей. Крыв — битый мужик, он знает, что ему в ватаге дорога только вниз. Атаман его на дно опустил после нашей драки, и подняться ему уже не дадут. Что ему остаётся?

Волк нахмурился, но промолчал, и я продолжил:

— Бежать в лес? Там его волки сожрут раньше, чем он до ближайшего жилья доберётся. Остаться здесь и гнить на побегушках до конца дней? Крыв слишком горд для этого. А вот к князю прийти — это другое дело.

— Изяслав сажает на кол таких, — возразил Волк. — Крыв не дурак, он знает, что его там ждёт.

— Если придёт с пустыми руками — сядет на кол, а если принесёт князю наше оружие? Горшок с громовой смесью, от которой лодки в щепки разлетаются? Думаешь, Изяслав не простит ему всё на свете за такой подарок?

Волк замолчал. Он был упрям, как все старые бойцы, но дураком никогда не был.

— Допустим, — сказал он наконец. Голос его был всё ещё недовольным, но уже без прежней злобы. — Допустим, ты прав. Что предлагаешь?

Гнус выбрал этот момент, чтобы подать голос:

— Может, хватит тут шептаться, как бабы на базаре? Пойдём к Атаману, пусть он решает. Это его дело, не наше.

— Атаман сейчас спит, — сказал я. — И будить его с догадками я не собираюсь. Если Крыв невиновен, мы зря поднимем шум и выставим себя дураками, а если виновен — он учует тревогу и затаится. Нам нужно взять его с поличным.

— И как ты собираешься это сделать? — спросил Волк.

Я огляделся по сторонам, прикидывая диспозицию. С одной стороны — частокол и дальние сараи, с другой — тропа к реке и причалы. Если Крыв решит бежать, у него два пути: либо к «Плясуну», либо к большой лодке, если поднимет пленных.

— Расставим посты, — сказал я. — Гнус, ты сядешь на тропе между сараями и рекой. Если кто-то пойдёт ночью — увидишь. Рыжий, ты караулишь у порохового сарая. Если Крыв полезет за горшком — там его и возьмём.

— А ты? — спросил Волк.

— Я с Бесом буду у воды, в ивняке у самого берега. Если он всё-таки доберётся до лодки — мы его встретим. А ты ближе к другой стоянке сядешь, чтобы «Плясуна» видеть.

Волк помолчал, взвешивая предложение.

— Ладно, Кормчий, — сказал он наконец. — Будь по-твоему, но если твой каторжник нас дурит, и мы зря проторчим всю ночь, я тебе это припомню.

— Договорились, — кивнул я. — Занимайте позиции. И тихо, чтобы никто в Гнезде не заметил.

Гнус что-то проворчал себе под нос, но послушно двинулся в сторону сараев. Рыжий молча кивнул и растворился в темноте, как призрак. Волк задержался