сумасбродную бомбу с англичанином намеренно и по другой причине. До того, как соизволил объяснить причину жестокого избиения неприкосновенного дипломата. Мне нужна была их реакция на чистый управленческий шок.

Я скользил взглядом по лицам. Кто скривился? Кто побледнел? На тех — особый прицел. Но еще внимательнее я смотрел на тех, кто сохранил идеальный «покерфейс». Демонстрировать абсолютное безразличие, когда на твоих глазах император ломает ребра послу и рушит международную торговлю — невозможно. Если человек спокоен, значит, он играет в свою, куда более страшную игру. И как бы он не был опаснее любого, кто фонтанирует эмоциями.

— Сэр Кардиган, — наконец бросил я кость изнывающей от ужаса аудитории. — Он состоял в тайном сговоре с Матроной Балк, в девичестве Монс. Они вдвоем совершили попытку отравить меня ядом.

Зал дружно, со свистом втянул воздух. Хоть понятно было, за что прилетело англичанину.

— Посему повелеваю! — рявкнул я, нависая над столом. — Лишить всё семейство Монсов всех чинов и званий! Всё их движимое и недвижимое имущество, все до последней полушки — изъять в государеву казну. А само блудливое семейство — с глаз моих долой. В кандалы — и в самый дальний сибирский острог! Матрону уже везут, иных после.

Вельможи молчали, вжав головы в плечи. Вряд ли кто-то из этих напуганных заговорщиков, идя сюда, предполагал, что я с порога начну с масштабных репрессий. Впрочем, разве безжалостная зачистка предателей — это репрессии? Это санация предприятия. Любой кризис-менеджер сперва очищает предприятие от ржавчины, зачищает, а уже потом начинается полировка и все нужное для блеска и прочности.

— Саму Матрону на дыбу не вздерну и головы не отрублю лишь потому, что баба, — брезгливо добавил я. А затем медленно, словно поворачивая орудийную башню, обвел зал тяжелым взглядом. — Но вы не бабы. Вас и на дыбу и на кол!

Я смотрел на всех, но мой прицел намертво зафиксировался на троице: старый князь Голицын, сидящий по правую руку от него князь Долгоруков и замерший чуть позади Юсупов. Вот они. Ядро оппозиции. Те, кто сегодня ночью решил меня закопать.

Я шагнул к ним ближе. Оперся на трость.

— А теперь слушайте меня внимательно, — мой голос упал до змеиного шипения, которое в абсолютной тишине должно было пробирать до костей. — Если кто еще удумал против меня чего дурное… Покайтесь. Придите ко мне сами, пока за вами не пришли мои гвардейцы. Но знайте: индульгенция стоит дорого. Прощение за измену государю я оценю ровно в один миллион рублей серебром. С каждого рода. И кто умыслил крамолу, те этот миллион имают.

Я не отрывал взгляда от побледневшей троицы. Их глаза расширились от чудовищной, немыслимой суммы.

В моей голове калькулятор уже хладнокровно плюсовал эти гипотетические миллионы к тем огромным активам, что прямо сейчас выбивали из Меншикова и Толстого. Казна наполнится так, как Петру и не снилось. Вот и капитал получится для нового, существенного, на новой основе, рывка.

А еще прямо сейчас, на глазах у всех, я виртуозно подставлял Андрея Ивановича Остермана, заставляя заговорщиков думать, что именно он сдал их с потрохами. Как раз его нет, считает прибыли от конфиската. И это еще больше вызывает подозрений, кто именно проболтался. Ну если они поняли, что я знаю о заговоре.

Когда два тигра дерутся в долине, умная обезьяна сидит на горе и ждет. Я не собирался быть обезьяной. Я был тем, кто запер этих тигров в клетке, облил бензином и теперь небрежно чиркал спичкой. Еще не решил, поджигать ли, но уже все готово к аутодафе — сожжению.

Разделяй и властвуй. Стравливай своих потенциальных врагов и меньше получишь реальных.

— А ежели кто с повинной не придет… — я выдержал ледяную паузу, позволив им заглянуть в бездну. — То искоренять буду с семенем! Всё имущество — в казну. Дети, жены, родственники — все в кандалы пойдут. И коли уж я был спасен самой Пресвятой Богородицей и оставлен царствовать в богоспасаемом отечестве нашем, то, поверьте, я вымолю у Всевышнего имена тех, кто посмел на Помазанника Божьего пасть свою грязную разинуть!

Мой рык отразился от высоких сводов зала. Громогласно. Театрально? Возможно. Но как опытный переговорщик я четко чувствовал аудиторию: именно эта архаичная, жестокая риторика сейчас ложилась в их сознание идеальным бетонным блоком.

Мой взгляд, словно луч поискового прожектора, выхватил из полумрака Ушакова. Глава Тайной канцелярии изо всех сил старался слиться с гобеленами, прикидываясь ветошью. Но когда хищник такого ранга пытается стать невидимым, это привлекает еще больше внимания, чем напудренный парик расфуфыренного французского посланника.

— А ты чего сидишь, Андрей Иванович? — бросил я небрежно, но так, что Ушаков вздрогнул. — Или посчитал, что если зарезал в казематах Петра Толстого, так и концы в воду? Дела с концом? Спрошу и за это с тебя. А то выходит, что боярство за здорово живешь под нож, как скот.

Зал дружно ахнул. Лицо начальника сыска мгновенно стало цвета непропеченного теста. Я вскрыл его карты при всех. Но не только это. А еще он стал токсичным для всех. Теперь не будет приглашений Ушакову на посещение домов, не сможет с кем войти в сговор. Тут или мой цепной пес, или… Посмотрим еще на этого деятеля.

— А ну, живо! — я с силой ударил тростью в пол. — Мчать к этому английскому сэру домой! Перевернуть всё вверх дном. Изъять все бумаги, шифры, векселя. Составить мне полную сводку-корреляцию: с кем этот гусь шептался, кому фунты стерлингов ссужал. Мне нужно знать всё! Выполнять!

Стоявший неподалеку в качестве моего секретаря Алексей Бестужев предательски дернулся. Я скосил на него глаз. Неужели этот хитрый лис уже начал брать взятки у бриттов? Очень похоже. История повторяется.

Воздух в зале стал тяжелым от липкого, животного страха. Этот чужой ужас почти физически оседал на моей коже, отчего мне мучительно, до одури захотелось достать из кармана современную бактерицидную салфетку и тщательно вытереть руки. Ощущение было такое, словно я по локоть залез в выгребную яму.

— Читай владыко! — потребовал я от Прокоповича.

Он нехотя взял пергамент, развернул. Зыркнул на меня негодующим взглядом. Но, нет, в одной связке мы. Так что не подвидет. Иначе выходит, что Феофан соврал. И с чем? С обрядом христианским? Не «воскрешал» меня?

— Прошение составлено о том, что… — Феофан еще раз бросил на меня взгляд, но я был непреклонен. — Признать чудо выздоровления от хвори смертельной. Чудо сие записать и завтра во всех храмах стольного града Петербургу, а после и по всей империи, повинны состояться службы с