пиджаке, хоть и в белом жилете. Мне сказали что я непременно простужусь окончательно если не заведу летнего платья из коломянки и я принужден был заказать за 17 талеров. Сегодня будет готово, но цвет и выбор мне не нравится, да и матерья не английская а здешняя. Одним словом здесь все ужас как дорого. Жилет мой белый, от другого портного, (3 талера) нельзя носить. Я купил еще шляпу [впрочем] еще как приехал, 2 талера, — эта вышла недурная. Одним словом, милая моя Анечка, я предчувствую что ты, читая письмо это, обвинишь меня в эгоизме: «все об себе да об себе». А ты не поверишь, друг мой бесценный, как мне тяжело без вас! Здесь много детей; чуть услышу детский голос и у меня захолодеет на сердце. Вчера, к вечеру, перетащившись на новое место, только и думал что о тебе, да об детках. Так грустно стало вечером. Жду с нетерпением письма от тебя, рассчитываю что получу в среду [Пишу]. Пиши больше об детках. Я прочел рассказ об мужике и Феде‹‹164››. Княжне Шаликовой и она разахалась от восторга, равно как и о перемене голов. Веришь ли писал тебе в прошлый раз письмо, а ведь даже не помню что писал и при каких обстоятельствах на почту отдал: совсем померкло все в голове и должно быть этот раз был сильный припадок.

Обнимаю тебя изо всех сил, цалую детишек (что делаю мысленно каждый день) всем поклон, батюшке и Александру Карловичу: няне тоже не забывай ей водочки. — [Подлый] Висбаденский поп напомнил мне о проигранном пари и потребовал чтоб я внес 25 талеров в славянский комитет; непременно внесу, [с… он сын]. Вот грубая-то тварь. Я сам впрочем был с ним не совсем вежлив. Если еще раз сойдусь — разругаюсь: редко встречал что нибудь антипатичнее. Вообще, чувствую, что у меня здесь сильно страдает печень. Апетит хорош но странно; я не только не пополнел, (как в Старой Руссе) но еще похудел.

До свидания мой ангел бесценный, обнимаю тебя, [и веришь ли] цалуй Любу и Федю; Люба-то меня помнит, но помнит-ли Федя?

(На всякий случай мой адрес: Bad-Ems hôtel Ville d'Alger № 4–5 но пиши непременно попрежнему poste restante)

Твой Достоевский.

64.

Эмc.

Пятница 17/5 Июля/74.

Милочка моя Аня, вчера получил бесценное письмо твое и боюсь что опоздал ответом на него, ибо хотел сперва, сходить к доктору и только узнав его решение написать тебе; сегодня же задержали разные мелкие пустяки, так что теперь уже 11 часов утра и не знаю успеет ли пойти сегодня это письмо. — Приход каждого твоего письма для меня равен какому то «освобождению», накануне и за два дня я становлюсь боязлив и мрачен: «все ли там благополучно, не случилось ли чего?» Не поверишь, как я стал мнителен и раздражителен. Очень рад, что будешь писать каждые 5 дней. Известия о детях мне необходимы. Не могу смотреть даже здесь на детей хладнокровно, а если заслышу где писк детский, то впадаю в тоску и в дурные предчувствия. Раздражительность мою приписываю леченью: у всех говорят, так же расстраиваются нервы и в особенности страдает печень. По моему и мозг. — Ты пишешь о своем леченьи; но только плохо, что лишилась апетита и худеешь. Кончай скорей эту воду, Аня, допей ее и принимайся есть все безо всякой диэты, а то это значит только мучить себя. — Пеняешь мне зачем я пишу только 5 страниц. А потому во 1-х что каждый раз боюсь опоздать на почту, во вторых что положил писать чаще и наконец чтоб была пустая страница для обертки письма, иначе все через конверт просвечивает. — Всех вас очень люблю и цалую 1000 раз, Деткам напоминай обо мне. Наблюдай особенно Любу, так как она в тебе более нуждается чем Федя, у которого своя няня, у ней няня только Федина. Теперь расскажу поскорее что надо о себе. Припадочное состояние продолжалось дней шесть. Есть здесь один Кублицкий, очень похож на Полонского во всех отношениях, и даже также как у Полонского ноги болят. Я с ним иногда встречаюсь и говорю, но ходить с ним не могу, потому что он одну ногу едва волочит, он же претендует, что я слишком скоро хожу. Раз утром в 8 часов (5 дней тому назад), на другой день (как я переехал на новую квартиру) слышу окликает меня, в [аллее] (по которой я по обыкновению прохаживаюсь полчаса после утренней воды) Кублицкий: «Ф. М — а у вас нет лихорадки?». Я оглянулся: «что это вам так прямо вздумалось начать с лихорадки, точно выстрелили, нет, никакой у меня нет лихорадки». «Я к тому что в середине лечения, многие ощущают обыкновенно лихорадку, или тяжесть в ногах, боль в голове и проч.» «Нет я ничего не чувствую, прощайте». «Прощайте»… С тем и расстались. В тот же день сейчас после обеда заболела голова. Пошел пить воду, читал газеты, вечером в 6 часов перехожу мостик и вдруг чувствую озноб. Поскорее пришел домой, ударило в жар, ночью бредил, но потел и переменил 4 ночных рубахи и измочил потом все простыни. На утро даже похудел от поту. Решил, что простудился в день переезда на квартиру, когда при 25 град. в тени шел дождь, поднялся туман, а у меня балкон стоял открытый до 10 часов ночи. «Но каков же, однако, глаз у этого Кублицкого». И главное ведь ничего больше и не сказал, как только спросил, неизвестно зачем о лихорадке.

Я однако же, пожалел денег, к доктору не пошел, тем более, что на утро, кроме раздражительности (которая каждое утро у меня ужасна) ничего особенного не чувствовал, апетит был прекрасный, и все отправления тоже. Решил что лихорадка мимолетная, как это и есть в моей натуре. Но ровно в 7 часов по полудни меня опять ударило в жар, ночью хоть не бредил, но потел точно также, как и в первую ночь. На утро опять здоров, вечером на третий день в 7 часов опять жар: опять всю ночь потел, наконец вчера жару не было, но все таки потел. Я думаю Аня что я от этого поту стал вдвое легче весом, похудел же ужасно. Однако же вчера отправился к Орту и все ему рассказал, главное то что я уже 12 дней принимаю Кренхен 5 стаканов с молоком (три утром, три вечером)[21]), кашляю по утрам вставая очень,