— Держись, пушистый, — сказал Ворон, и в его голосе прозвучало то, чего Фырк не слышал от него раньше. Теплота. — Держись крепко.

* * *

Дверь бокса открылась без стука.

Я обернулся всем корпусом.

На пороге стояла Ордынская.

Елена выглядела ужасно.

Она стояла в дверном проёме и мяла пальцами край рукава. Семён привстал со стула, загородив проход. Мой приказ — никого без моего разрешения. Он выполнял.

— Пропусти, — сказал я.

Семён отступил. Ордынская шагнула в бокс и тут же остановилась, будто споткнувшись о невидимую черту. Её взгляд прошёлся по палате: Величко на койке, мониторы, Шипа у подоконника, я у окна. Она всё оценила за секунду — Ордынская умела считывать обстановку не хуже любого диагноста, просто считывала она не цифры, а энергию, — и то, что она прочитала, ей не понравилось.

— Илья Григорьевич, — голос тихий, виноватый, с тем оттенком, который появлялся у неё, когда она считала, что мешает. Ордынская постоянно считала, что мешает. Это было её хронической болезнью, а я был её хроническим лекарем. — Извините. Я знаю, что мне нельзя отходить от поста. Но я…

Она замолчала. Сглотнула. Прижала руки к животу — жест пациентов с висцеральной болью, когда тело инстинктивно пытается прикрыть больное место.

— У меня внутри всё узлом завязывается, — сказала Ордынская, и голос дрогнул. — Там, за городом. Что-то очень плохое. Много боли. Физической, не ментальной. Я чувствую… разрывы. Как будто кого-то…

Она не закончила.

Не смогла. Или не захотела. Потому что-то, что она чувствовала, не укладывалось в слова, а если бы уложилось, слова эти были бы из тех, которые молодая девушка не должна произносить ранним утром в больничной палате.

Я смотрел на неё.

И в моей голове, среди хаоса последнего часа, вдруг включилось нечто, что работало всегда — даже когда всё остальное ломалось. Диагностический инстинкт.

Шипа была права. Происходит беда. И чтобы понять, что именно, мне нужно увидеть. А чтобы увидеть мне нужен…

Сонар.

Мой Сонар работал на коротких дистанциях. Метр, два, максимум три — если пациент передо мной, если я касаюсь его, если между нами нет преград. Я мог просканировать тело вдоль и поперёк, увидеть каждую клетку, каждый сосуд, каждый дефект на молекулярном уровне. Но за пределами этого радиуса Сонар слепнул. Стена. Потолок. Мои возможности заканчивались там, где заканчивалась моя рука.

Ордынская.

Биокинетик. Маг плоти. Человек, чьё восприятие живой ткани не ограничено расстоянием в той же степени, что моё. Она чувствовала боль за километры. Не видела — чувствовала, грубо, без деталей и структуры.

А мой Сонар — это картинка. Чёткая, детальная, хирургически точная.

Два инструмента. Каждый ограничен по-своему. Но если совместить антенну биокинетика с разрешением Сонара…

Теория, которую ни один учебник не описывал, потому что никто не пробовал. Или пробовали, но результат был таким, что в учебник не попал.

А у меня не было выбора.

— Лена, — я шагнул к ней. Голос переключился на тот регистр, который Тарасов называл «командирским», а Коровин — «тоном, от которого стены подтягиваются». — Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

Ордынская вскинула голову. Растерянность испарилась за долю секунды, уступив место той сосредоточенности, которую я ценил в ней выше любого другого качества. Когда Елена получала задачу, она переставала быть неуверенной девочкой и становилась инструментом. Тонким, мощным, и жутко точным.

— Дай мне руки.

Она протянула руки без вопросов. Я взял их. Сомкнул свои пальцы вокруг её запястий. Ощутил пульс — частый, около девяноста, на грани тахикардии. Адреналин. Нормально.

— Лена, слушай внимательно. Мне нужно, чтобы ты не закрывалась. Знаю, ты привыкла держать щит. Привыкла фильтровать чужую боль, иначе с ума сойдёшь. Сейчас — опусти фильтр. Весь. До дна. Дай мне свой фон.

Её глаза расширились. Она поняла. Не до конца, и уж точно не в деталях, но главное уловила мгновенно: я собираюсь использовать её как антенну. Направить свой Сонар сквозь её восприятие, как направляют луч через линзу.

— Это может быть больно, — предупредил я. — Для тебя. То, что ты сейчас чувствуешь фоном, станет чётким, ярким, детальным. Вся чужая боль, которую ты ловишь, обрушится на тебя без фильтра. Ненадолго. Секунд пятнадцать, максимум двадцать. Выдержишь?

Ордынская посмотрела мне в глаза.

— Делайте, — сказала она. Ровно, спокойно, таким голосом произносят согласие на операцию, зная, что будет больно, но зная также, что без операции будет хуже.

Я закрыл глаза. Потянулся к Сонару.

Первый слой — тело самой Ордынской. Пульс, давление, биохимия. Привычное, знакомое, прозрачное, как стекло. Я прошёл сквозь него, не задерживаясь, как ныряльщик проходит сквозь поверхность воды.

Второй слой — её дар. Биокинетическое поле, которое распространялось от Ордынской, как тепло от печи. Обычно оно было направленным, сфокусированным, как хирургический инструмент. Сейчас, с опущенным фильтром, оно развернулось во все стороны, раскинулось на километры, как антенна радара, снявшая колпак.

Я вошёл в это поле. Мой Сонар соприкоснулся с её широким, размытым, всеобъемлющим восприятием. И произошло то, чего я ожидал в теории, но не был готов пережить на практике.

Масштаб рухнул.

Стены бокса исчезли. Больница исчезла. Город стал тонкой паутиной тепловых точек на фоне чёрного холода февральского утра. Моё сознание, привыкшее работать в рамках одного тела, одного органа, одного пациента, вдруг выстрелило вперёд, как пуля из ствола, — через метель, через снежную стену, через километры тьмы.

Ордынская вздрогнула. Я почувствовал, как её пальцы судорожно сжались на моих запястьях. Ей было больно. Так, как бывает больно, когда анестезия не сработала, а скальпель уже вошёл. Но она держала. Стояла и не дёргалась.

Сознание летело вперёд, и мир раскрывался перед ним слоями, как тело пациента под лучом Сонара. Земля, деревья, дорога, техника. Но я не видел предметов. Я видел энергию. Живую, мёртвую, искажённую.

На подъезде к Мурому, по федеральной трассе, в том месте, где шоссе делает плавный поворот перед мостом через Оку, пульсировало огромное красное пятно.

Красное. Тот цвет, которым Сонар маркировал травму, разрыв, кровопотерю, умирающую ткань.Цвет множественных повреждений, наложенных друг на друга, перемешанных, как фарш в мясорубке.

Я не мог различить лиц. Не мог посчитать людей. Расстояние и чужой дар, через который я смотрел, давали мне не картинку, а скорее эхо. Красный сгусток боли и магических разрывов, пульсирующий на дороге посреди метели. Физические травмы. Магические повреждения.

Спецгруппа Серебряного.

Те самые четыре человека, которых