поговорим о том, что ты только что поехал не в ту сторону, Ларк? Это было довольно странно.

– Грабитель вызывает Орла, прием.

– Заткнись на хуй! – желчно выплевывает Крупп.

После этой внезапной вспышки гнева в машине повисает гробовая тишина. Ларк почти что чувствует, как внутри жилистого тела приятеля сжимается тугая спираль ненависти, ярость загнанного в угол животного.

– Извини, – бормочет Ларк. Крупп никогда так не бесился.

Крупп делает несколько глубоких вдохов.

– Ты тоже извини. – Он уже и сам ошеломлен своей горячностью.

– Было бы на порядок проще, если бы в книге содержался подробный список. – Аша, пытаясь снять напряжение, демонстративно листает Псалтирь. – Это просто безумие. Хотя ее происхождение весьма интересно. Очень бы хотелось получить оценку Жюстин. Хотя это все еще предстоит интерпретировать.

– Точно, – говорит Крупп, – но интерпретировать «Бессонницу» было довольно легко.

Ларк вспоминает о радиаторе, чугунной сковороде, гробе.

– Более или менее.

– Давайте посмотрим на проблему сверху. – Глаза Аши бегают по мелким неровным буквам. Затем она смотрит на схемы. Ларк сворачивает налево на Миллер-авеню, проезжает мимо старейшей пивной в долине Гудзона – ныне жилого дома – и бросает взгляд на Псалтирь.

– Господи Иисусе… – вздыхает он.

– Сомневаюсь, что он слышит, – шепчет Аша. Чудится, что схема пульсирует на странице. Она кажется скорее живой, чем нарисованной. Амебообразные формы, рисунки и штриховки из старинного учебника анатомии, огромные органы и потроха, заполняющие странное бескровное тело. Мягкие, нечеткие. И в то же время пульсирующие внутренней энергией, бьющейся и корчащейся, как тело, вывернутое наизнанку.

– Итак, – говорит она, – насколько я могу судить, идея состоит в том, что везде есть своя иерархия. Даже у самого дна есть нечто, что находится ниже. Некая низшая форма жизни. Я думаю, что триста лет назад этот ван Лиман предполагал, что червь является одновременно низшим звеном в пищевой цепи, и в то же время буквально нижайшим, потому что он сокрыт под ногами, в почве.

– Я думал, что, говоря о черве, он имел в виду демонов, – хмурится Крупп.

Аша качает головой.

– Думаю, если бы там был какой-то сатанинский подтекст, тогда он бы использовал слово «змей». А я ничего такого не вижу. То, что здесь написано, не похоже на текст, противоречащий иудео-христианским принципам, – скорее это кажется чем-то самостоятельным. Насколько я могу судить, мы не пытаемся сейчас вызвать дьявола.

– Я сейчас скажу странную вещь, – говорит Крупп, – но я бы предпочел, чтобы мы вызывали. Ну, не буквально – я просто имею в виду, что это было бы проще понять. Все эти поклонения дьяволу, пентаграммы, чаши с кровью. Похищенный клок волос. Какие-то гребаные песнопения. Естественно, это клише, но они хотя бы понятны.

Аша смотрит на его футболку.

– Возможно. В общем, я думаю, что для того, чтобы создать наилучшее представление о концепции этого произведения, нам нужно самим получить представление о червях…

– Магазин наживки, – предлагает Ларк. Идущий впереди них хэтчбек начинает мигать фонарями и съезжает на обочину, наполовину загородив дорогу.

Сейчас они едут по Миллер-авеню – та, как ковш, охватывает южную часть города, огибая Мейн-стрит. Давным-давно несовершеннолетние Ларк и Крупп, напившись крепким пивом сороковых годов, купленным на найденные в диване монеты, пробежали голышом по этой заброшенной дороге целых полмили – и было это самой холодной ночью в году. Ларк вспоминает, как они спорили, можно ли при этом обуваться и не считается ли обувь за одежду, и в итоге решили, что бежать надо босиком. Пока они бежали, мимо не проехало ни одной машины. И тогда возник новый спор, который не был разрешен до сих пор. Если ты бегаешь нагим и никто не видит твою голую задницу, можно ли считать, что ты пробежался голышом?

– «Приманка и снасти Марки Марка» расположены на Тридцать четвертой южной, – говорит Крупп.

Ларк притормаживает и подъезжает к остановившейся машине.

– Потом, возможно, придется создать какую-нибудь скульптуру из грязи, – говорит Аша. – Черви едят грязь, насколько я понимаю.

Ларк останавливается и опускает стекло. У капота автомобиля стоит, уставившись в пустоту, женщина.

– Вы в порядке? – окликает он.

Та испуганно, будто она не слышала, как к ней подлетел пикап, отшатывается в сторону. Длинные волосы закрывают лицо.

– Вам нужна помощь? – снова окликает ее Ларк. Он чувствует, что Крупп и Аша смотрят на него с интересом.

Женщина медленно качает головой. Горящие сзади фонари очерчивают ее фигуру, мигалки отбрасывают красные блики.

– Я не знаю, как попасть домой, – бормочет она, обращаясь скорее в пустоту, чем к Ларку. – К своим малышам.

– Ладно, – говорит Ларк. – И где ваш дом?

Она переводит взгляд на пикап. Свет, падающий на нее слева, превращает ее лицо в подобие полумесяца. Глаза у нее яркие, ищущие, влажные.

– Там. – Она указывает вдаль, куда-то в центр Уоффорд-Фоллса.

– Где-то рядом со Стюарта? – спрашивает Крупп.

– Да! – Внезапно оживившись, женщина делает шаг к пикапу.

Теперь Ларк узнает в ней одну из кассирш из супермаркета на 9-й западной. «Сэнди», – вспоминает он.

Его охватывает внезапное желание закрыть окно и вылезти наружу.

«Успокойся, – говорит он себе, – это просто Сэнди».

– Вам нужно вернуться назад, – говорит Ларк. – Попробуйте еще раз. Я только что так и сделал.

– У моего младшего, Пейтона, бронхит, – объясняет Сэнди. – Я просто пошла за сиропом от кашля. Но аптеки не оказалось на месте – я не смогла ее найти. – Она делает еще один шаг к пикапу. – Мои малыши дома совсем одни, – умоляюще говорит она. – А я здесь. – Она поднимает руки, разом охватывая коротким словом «здесь» обочину Миллер-авеню, где нет ничего, кроме ограждения, канавы, заросшей ядовитым плющом, и пары тележек для покупок.

– Просто попробуйте еще раз, – повторяет Ларк. Это звучит как издевка. Эти слова ведь ей не помогут. Он чувствует, как его нога вибрирует, словно крылья колибри, отчаянно желая нажать на газ.

– Хвалебные песни с расположением, – тихо говорит Крупп, цитируя подзаголовок на обложке Псалтири. – Ты сделал это.

Ларк бросает резкий взгляд на друга, – тот сейчас сказал «ты», скрыто обвинил Ларка в том, что тот один виновен во всем произошедшем. Как будто Крупп все это время не был с ним рядом. Уже второй раз, с тех пор как они сели в пикап, проявляется какая-то странная, новая грань характера Круппа. Ларк внезапно чувствует себя одиноким. И виноватым. Во всем.

Что бы сказал «обычный» Крупп? Обычный Крупп сказал бы «мы».

– Ларк, – тихо и размеренно говорит Аша. – Нам нужно ехать.

– Эй! – Сэнди уже почти у самого окна пикапа. – Я вас знаю. Мистер Ларкин, верно? Вы у нас в универсаме затариваетесь.

Ощущение дискомфорта нарастает. Он