было понять, пока не буду уверен, что с Мэри всё ясно?! Это же невозможно! И почему она не может этого понять, это же так естественно! Уразуметь, что неспроста по мне не понять, а как раз потому, что всё понятно! Я влюблен, черт побери! Разуй глаза, Мэри! Нет, не так. Открой свои дивные очи еще шире, моя дивная мечта! Эх, как легко и ясно было с Мэри Сазерлэнд! И как грустно всё закончилось… А сейчас уже грустно, хотя еще ничего не закончилось и даже не началось. Значит, закончится легко и ясно? Как начиналось с милой дочкой Уиндибенков? Или, наоборот, еще хуже? Но разве может быть хуже, чем теперь? Я изнываю каждую секунду, не нахожу себе места, и Холмс тоже изнывает, потому что тоже не находит места. Того самого, где спрятаны сокровища. Похоже, с кладом у него не складывается, и дело заглохло. А я и не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, я нахожусь в положении героя, которому нечего предъявить. С другой, моя милая по-прежнему бедна и не имеет возможности выбирать из толпы претендентов, так что можно надеяться, что благодаря замкнутости Мэри, ограничивающей ее круг общения пределами квартиры миссис Форрестер, конкурентов у меня так и не будет. Но мне всё труднее поверить, что Мэри может быть кому-то неинтересна, тем более всем. Ведь я же рассмотрел, увидел всё нужное, чтобы вспыхнуть, неужели остальные так слепы?! Может, мое достоинство именно в этой способности видеть? Или я чего-то переувидел, чего-то, чего нет? Но это невозможно! В глубине души я четко понимаю, что обладаю не ахти какими качествами, тем более не умею смотреть так пристально и проницательно, чтобы увидеть даже несуществующее. По причине вечного ощущения своей обыденности я вынужден задаваться вопросом, является ли мое чувство достаточным основанием для того, чтобы позволить себе добиваться любимой девушки. Достойному человеку, каким безусловно является Мэри, хочется предложить что-то такое же достойное, а не так себе, чем, к сожалению, на поверку могу оказаться я. Всю жизнь, сколько помню себя, меня мучил вопрос, достойный ли я или то самое «так себе с не ахти какими качествами», и никогда у меня не было хоть приблизительного ответа. А ведь мне крайне важно ощущать самому это свое право, так уж я устроен, что его осознание наделяет меня энергией однозначного отношения. А пока я не просто томлюсь, изнываю от сомнений, но еще и ужасно переживаю, что она, видя это, может истолковать по-своему. Думает, вдруг я смертельно скучаю в ее обществе? Но зачем-то хожу. Зачем? Я-то знаю зачем. Но также знаю, что когда-то мотив был иной, пока всё не изменилось. Корыстный, что теперь кажется не только постыдным, но и невозможным, фантастическим. Сейчас у меня собственный интерес, как выразился бы Холмс в своем несентиментальном стиле, тогда как начиналось всё исключительно как его поручение. Помня о нем, я вбил себе в голову, что и Мэри должна думать точно так же, что ей в первую очередь придет в голову мысль о нашем с Холмсом расчете, а не о моей любви.

Самым ужасным будет, если сокровища найдет кто-нибудь другой. Ужасным, потому что не приходится сомневаться: Мэри забудет обо мне, ведь я так и не заслужил награды – ее внимания. Но разве любовь сама по себе не дар? Я готов его принести к ее ногам, неужели он недостаточно ценен и нужно что-то еще доказывать? День за днем я таскаю в себе ношу непроявленной заботы. Мне так хотелось бы пролить ее всю на Мэри, вместо этого вся мощь моего чувства обрушилась на мою же душу, и эта переполненная плотина когда-нибудь прорвется. Однако же если я не сомневаюсь, что так и будет и расставания не избежать, значит, я думаю о Мэри плохо? Не верю в ее способность понять? Боготворю, но не уважаю? А если она ответит мне согласием, стану ли я счастлив? Такой вопрос еще никогда не приходил мне в голову. Согласие Мэри и счастье казались понятиями тождественными. Нет, конечно же, я не пресыщусь достигнутым, меня не затронет это тупое самодовольство избалованного сколь бесконечными, столь и краткими успехами bonvivant. К Мэри невозможно испытывать равнодушие, я буду по-прежнему обожать ее. Но сумею ли я принять всё новое, что так изменит нашу жизнь? Ее богатство, мое скромное положение, которое я всегда буду осознавать, как бы ни старалась она, добрая душа, внушить мне, что это всё наше. Общее. Наши сокровища, потому что я добился, пусть даже их нашел и доставил кто-то другой, допустим полиция. Добился, так как добил Мэри, вернее сумел убедить ее тем, что ждал. Ждал, ждал и дождался, проявил упорство и верил в Мэри, в ее удачу до конца, а значит, имею не меньшее право… Мой внутренний взгляд вновь обратился к собственному портрету, такому несовершенному и где-то даже неприглядному. Чем наполнять ее будни? Чем искрить, развлекать, восхищать? Уюта кресла перед камином достаточно, когда ты предоставлен самому себе. Я вдруг отчетливо осознал, каким неинтересным покажется постороннему мой мир, моя ежедневная жизнь. Это всё потому, что самое значимое – моя суть – глубоко спрятано, я этим не кичусь, держу в себе… Хотя, если уж совсем начистоту, если б это значимое проглянуло из моей сокровенной глубины, так ли уж я уверен, что оно оказалось бы значимым и для кого-то другого? Такое ли оно значимое на самом деле, в том числе и для меня? Не потому ли я так мечтаю о приключениях, о жизни, наполненной опасностями, что устал уже торчать месяцами и годами наедине с этим значимым, с этим самым ценным, что только есть, с тем, чему у меня даже нет подходящего определения?

Если б не было Холмса и нашего ремесла, я бы мечтал о другом – о море, о странствиях или, чем черт не шутит, о службе детектива в полиции – и работал бы вместе с Лестрейдом. Но, по счастью, рядом со мною не он, а Холмс. Мы знамениты, не менее известны и мои рассказы. Правда, тех, кто думает, как Холмс и миссис Хадсон, что под именем Дойла скрываюсь я, не так много. Холмс рад, что публика в большинстве своем оказалась такой недогадливой. Нам выгодно ее недалекое мнение, что успешную деятельность Холмса освещает совершенно посторонний человек. Но мне обидно, что она то ли по лени, то ли по тупости даже не заподозрила во мне талантливого писателя, не