он стоял выше меня на несколько ступеней, а после помрачения сделался сильнее прежнего. Я принял бой и почти его проиграл. Спасло меня то, что охотник по имени Йорн достал ядро твари. Едва ядро погасло, Брандт лишился чужой силы и способности драться.

— Отчего этот мастер напал именно на вас? — Голос Вехта остался ровным, и в этой ровности я услышал, что он видит недосказанное.

Я застыл на короткое мгновение и тут же взял себя в руки.

— Оттого что при жизни своей человеческой он меня крепко не любил. Помрачение сняло с него последнее, что удерживало, и он пошёл к тому, кого ненавидел.

Вехт молчал. Он отвёл глаза в сторону, обдумывая услышанное, и по лицу его прошла та работа мысли, которую я привык видеть у людей, складывающих чужой рассказ с чем-то уже известным им самим. Потом он снова посмотрел прямо.

— Что было после?

Я понял, что за минуту наговорил боевого опыта на целый послужной список, и понял ещё, что останавливаться поздно.

— После того боя я остался с разорванными меридианами. Главное же, у меня встала пробка в Нижнем Котле, и доступ к силе закрылся полностью. Пять лет я прожил без Ци, деревенским кузнецом на южном побережье, и ковал рыбакам крючья.

— А затем вдруг девятая ступень, — обронил Вехт сухо, в сухости этой скользнула откровенная насмешка.

— Восьмая, — сказал я, улыбаясь, поскольку видел этот приём насквозь. — Затем был Иль-Ферро. О том, что случилось со мной на острове, вам должно быть известно, если вы успели пробежать мой лист глазами.

— Да-да-да, — быстро проговорил он и повёл ладонью. — Хорошо. Отвечаете вы складно, и складность ваша держится на логике. Больше мучить вас этим не стану. Выходит из всего сказанного, что силу свою вы применяли для защиты, что всякая схватка давалась вам тяжело и что боя вы никогда не искали.

— Именно так.

— Хорошо, — повторил Вехт. — Хорошо.

Он поднялся с табурета неторопливо, оправил кафтан и подошёл ко мне вплотную, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Снизу вверх он смотрел долго, а в неподвижных глазах его я не увидел ни угрозы, ни любопытства.

— Доводилось ли вам убивать человека? — спросил он тихо.

Я сглотнул прежде, чем успел себе это запретить.

Сперва внутри осталось пусто, а потом поднялось то самое: тесная каверна в горе, чужая шея под моей ладонью, шипение кожи и запах палёного мяса, тело, сползающее по стене кучей. Следом за картиной пришёл трезвый расчёт. Ответ мой мог попасть в книгу и повлиять на всё дальнейшее, а умолчание выглядело удобным. Только в этом городе жил Брок, герой Альдории с королевской цепью на шее, и Брок знал о той ночи в штольне всё до последней подробности. Одного его слова хватило бы, чтобы поймать меня на лжи перед Домом Грифонов и Серым Домом разом.

— Да, — сказал я. — Единожды.

— Что вы почувствовали?

— Я почувствовал удовлетворение от того, что сумел защитить себя и своих людей.

Голос мой прозвучал ровно и сухо, но всё же внутри поднималось раздражение, поскольку человек этот лез туда, куда посторонним ходу нет. Делал он это со спокойствием мастера, разбирающего чужой механизм.

— Ци ваша пришла в движение, — заметил Вехт, чуть склонив голову. — Вы раздражены. Ярость там стоит такая, какой хватило бы на берсерка, и лёд её держит.

— Всё верно, — ответил я, стараясь говорить спокойно.

Он молчал, глядя мне в глаза, молчание это тянулось долго. Пых на моём плече не издавал ни звука.

— Вы защищали себя, — произнёс он наконец очень медленно, будто вёл резцом по мягкому металлу и следил за каждой крупицей. — Готовы ли вы сражаться и убивать за Альдорию, если того потребуют Корона и ваш правитель?

— Это второй вопрос? — спросил я.

— Это третий, — сказал Вехт. — Я решил, что задать его следует прежде остальных.

Глава 14

— Защищать Альдорию по одному лишь приказу я не обещаю, — ответил я после короткого раздумья, удерживая взгляд Ролана Вехта. — Корона для меня пока остаётся именем на бумаге, а правителя своего я видел только на монетах. Клятва в таких обстоятельствах выйдет пустой, и вы первым услышите пустоту в моих словах. Я стану защищать людей и место, которые признаю своими, и тогда пойду до конца, поскольку иначе жить не умею. В Соль-Арк я пришёл ради ремесла, и мой молот принесёт Короне куда больше пользы, чем кулаки. Такой ответ у меня есть. Другого сегодня дать не могу.

После моих слов в Весовой стало так тихо, что я услышал, как потрескивает фитиль ближайшей лампы. Пламя тянулось вверх тонким жёлтым язычком, возле обгоревшего края собиралась капля масла, и даже Пых замер у меня на плече, втянув усики. Ролан Вехт продолжал смотреть мне в лицо с неподвижностью человека, который будто уже услышал главное, теперь же проверял, не начну ли я торопливо смягчать сказанное. Желание добавить несколько удобных слов возникло почти сразу. Я позволил ему пройти и раствориться. Всё, что следовало сказать, уже прозвучало, а попытка поправить собственный ответ превратила бы его в плохо подогнанную заплатку.

Вехт разомкнул пальцы, лежавшие на животе, потёр большим пальцем костяшку другой руки и медленно отступил на шаг. По его лицу всё ещё невозможно было понять итог, однако тяжесть в комнате ослабла, словно кто-то приоткрыл заслонку над очагом и дал жару уйти в трубу.

— За двадцать лет при Верхнем списке я выслушал достаточно людей, присягавших без запинки, — произнёс он, подходя к столу мерщика. — Они называли Корону матерью, короля отцом, а себя его верными псами, готовыми лечь под копыта по первому слову. Через год один из таких торговал сведениями о караулах. Другой исчез вместе с жалованьем своей сотни. Гладкая присяга часто стоит дешевле медяка, поскольку человек заранее выучил её ради того, чтобы получить нужную бумагу. Ваш ответ способен доставить хлопоты писцам, зато мне с ним работать легче.

Он придвинул лист Верхнего списка и взял перо. Чернила легли густо, с блеском, и я видел перевёрнутые строки, хотя разобрать почерк с моего места не мог. Вехт писал медленно, останавливаясь после каждой фразы, будто проверял вес слов прежде, чем оставить их в книге. Закончив, он окликнул мерщика и помощницу. Они вошли,