но он бежал и рыдал в голос, никого не стесняясь, размазывая копоть и слёзы по лицу, ещё не утратившему детскую пухлость. От этого детского плача продирало даже сильнее, чем от стонов раненых. Его увели к обозу, дали напиться воды, и он притих, глотая слёзы.

А потом пошли остальные.

По одному, по двое, мелкими группами. Целые, раненые, ковыляющие с фузеями вместо костылей в руках, перевязанные наспех обрывками рубах и ремнями, с бурыми пятнами на камзолах и рубахах. Унтеры встречали их у опушки и перенаправляли в тыл, за обоз, где уже развернулся со своим хозяйством Карл Францевич. Фельдшеры резали рукава и штанины, немец пилил и зашивал, работал молча и быстро, и вскоре руки у него стали одного цвета с нашими камзолами.

Раненые рассказывали рвано, сбивчиво, но картина из этих обрывков всё равно складывалась, и не самая приятная.

— Нарвские мы… — хрипел солдат с замотанной шеей. — Отвоевались, нету, кажись, больше полка…

— Из лесу вдарили, в упор… — тяжело дыша, говорил гренадёр в высокой шапке. — По колоннам походным, по обозам… Ни развернуться, ни вздохнуть, мы уж по своим павшим строились…

— Его превосходительство генерала Лопухина… В живот, двумя пулями… — шамкал разбитыми губами драгун. — В штыковую отбивали, еле как вынесли…

— Живой? — ахнули все.

— Какое там, не жилец, — отвечал драгун.

— Конница ихняя правый фланг обходит! — вопил на бегу солдат.

Правый, значит, ближний к нам. Если его сомнут, то из леса пойдут уже не раненые и деморализованные солдаты, а пруссаки.

Слухи ползли вдоль строя, самые разные, противоречащие друг другу. Лопухин убит, нет, ранен, нет, взят в плен. Фланг смяли, нет, держится, дивизия вся полегла, нет, сражается. Мы не знали, что и думать, и уж тем более, что делать, приказа для резервных полков так и не поступило.

Ещё и мимо нашего строя провезли раненого офицера, который хрипел, вырывался и орал:

— Резерв! Где резерв⁈ Что ж вы стоите, мать вашу⁈ Почему резерв стоит?

Офицера увезли к доктору, а мы остались стоять дальше, как оплёванные.

В строю разговаривали вполголоса, нарушая устав, но унтеры никого не одёргивали, они сами были растеряны и напряжены.

— А мы-то чего стоим, в самом деле? — спросил Сенька.

— Приказа нет, вот и стоим, — проворчал Григорий. — Жди. Как совсем туго станет — резервы пошлют, нас, то есть.

Приказа не было.

Кирилл был бледнее упыря, Егорку мутило, и он сглатывал набегающую слюну, шумно втягивая воздух носом. Никодим, как обычно, шептал молитвы, Косой молча переминался с ноги на ногу. Все нервничали, даже самые крепкие.

А потом из кустов вылетел простоволосый и безоружный солдат. На нём не было ни царапины, но вид у него был перепуганный.

— Пропало всё, братцы! — завопил он на бегу. — Побили армию, спасайся, кто мо…

Климов перехватил его в два шага, с размаха двинул в зубы, опрокидывая в чистый нокдаун. Бегущий упал на задницу, не зная, кого бояться больше, пруссаков или нашего старика-фельдфебеля.

— Молчать, — процедил Климов. — Армию побили, а ты целёхонек? Ну-ка, к профосу его.

Двое наших парней покинули строй и потащили паникёра к представителю закона. Тот даже не вырывался и не сопротивлялся, только всхлипывал.

По строю пробежал возмущённый шёпот. Далевский тронул поводья и проехал вдоль строя.

— Слухам не верить, — сказал он. — Стоим, ребята, ждём. Не забудут же про нас, а коли резерв не ввели, не так всё плохо. Ждём.

Я, глядя на капитана, подумал, что капитан у нас, в сущности, неплохой. Именно такого человека хочется видеть во главе роты, когда сражение близко. Этот не посылает в бой, этот ведёт за собой.

— Господин фельдфебель, дозвольте к раненым, — сказал Никодим. — Хоть чем-то помочь…

— Стой себе, в строю твоё место, — проворчал Климов. — Ты мне в драке нужен, а там своих фершалов хватает.

Никодим вздохнул и остался, и я понял, что ему это ожидание даётся тяжелее всех. Он снова начал молиться шёпотом, и мне очень хотелось, чтобы эта молитва подействовала.

Как раз в это время вдоль колонны пошёл полковой священник.

В подоткнутой рясе, с медным крестом в руке, он шёл вдоль наших рядов, благословляя и напутствуя, а перед ним катились отрывистые команды унтеров — шапки долой, и мы снимали опостылевшие на жаре шляпы. Батюшка крестил широко, торопливо, что-то говорил то одному, то другому солдату, но из-за канонады ничего не было слышно, а потом он и говорить перестал, только осенял крестом.

Возле меня он задержался, буквально на миг, заглянул в глаза. Узнал, как не узнать.

— Достойно свою ношу неси, солдат, — тихо сказал он.

И пошёл дальше, поднимая крест над следующим взводом. Никодима он даже коснулся крестом, и тот просиял, точно получил клюкву на шашку и все прочие награды разом. Батюшка не успел обойти и половины полка, как с опушки выскочил всадник на взмыленной лошади.

Это был молодой офицер, и мы разом подобрались, приняв его за фельдмаршальского адъютанта. Его рука висела на перевязи, шляпу он где-то потерял, а в седле держался на чистом упрямстве.

— Где генерал? — срывающимся голосом спросил он. — Румянцев где?

Генерал-майор был тут, неподалёку, на пригорке у опушки, и он с самого утра не сходил с седла, напряжённо вглядываясь в лесную преграду. Вестового направили к нему, и ветер доносил до нас обрывки фраз, от которых внутри всё переворачивалось.

— … вторая дивизия… нечем… его превосходительство Лопухин, смертельно… хоть чем-нибудь…

Румянцев окинул свою бригаду задумчивым взглядом.

— От фельдмаршала приказ есть? — громовым голосом спросил он.

— Не могу знать, ваше превосходительство… У него…

— Давно сражаетесь?

— Второй час, ваше превосходительство, патроны уже… Штыками…

От фельдмаршала Апраксина приказа не было. Не удивлюсь, если фельдмаршал уже на полпути к Петербургу, спешит доложить о том, как его побили подлые пруссаки и фельдмаршал Левальд.

Адъютантов своих генерал-майор Румянцев отправил в штаб армии ещё с утра, как только прозвучали первые залпы. Вернулся пока только один, и ответ, который он привёз, передавали по рядам сквозь зубы. Его превосходительство фельдмаршал Апраксин изволит выяснять обстановку. Ожидайте.

Второй адъютант вернулся позже, с пустыми руками, его к фельдмаршалу вообще не пустили. Что творилось там, в штабе армии, он так и не сказал, просто махнул рукой, и по этому взмаху всё стало понятно без слов.

Так что обстановку мы узнавали от тех, кто выходил из леса, побитый и раненый.

Генерал-майор кружил по опушке верхом, точно лев в клетке, смотрел на лес, на вестового с перебитой рукой, на раненых и контуженных, снова на лес. Даже отсюда, из строя, было видно, как