Радость?

Да. И радость.

Неудовлетворенность собой?

И неудовлетворенность.

Зависть?

Возможно…

Тогда он закончил свое первое исследование. Защита на соискание…

О нем писали как о восходящей звезде.

Двадцать специалистов опустили в урну белые шары успеха, сказали: «За».

Но разве можно было их признание назвать славой?

Крохи известности.

О чем думал он?

О завершенности формы?

Может ли наука дать то же удовлетворение, что и искусство?

И об этом.

А действительно, кто усомнится, что открытие Эйнштейна — это наука и искусство одновременно? Только познанная истина оплачивается человечеством по самому большому счету — бессмертием.

«Я обманываю себя, — думал он. — Пора сознаться: я ничего не сделал, повторил чужое, организовал заново то, что было уже известно. Неужели я бездарен? Неужели мне не достигнуть желаемого? Можно всю жизнь считаться ученым, внушить всем, но не себе…»

Академик страдал.

«А ведь придет время, когда кто-то крикнет: „Король-то голый!“ Тогда всем станет смешно. И это будет смех потрясающий, как озноб, и от него негде будет укрыться…

Способен ли я на большее? Ведь я не жалел себя, но какой ничтожный результат…»

А Художник стоял в стороне и рассматривал лица людей. Ему не хотелось слушать их разговоры. Люди редко сразу принимают то, что живет на холсте. Как правило, раздумья начинаются позже. Да и все выставленное здесь не рассчитано на восторженную реакцию и моментальный успех. Сюда, может быть, нужно прийти неоднократно, чтобы однажды понять: «Ах, вот что хотел от меня художник!»

Художника интересовали глаза. Он мечтал о картине, за которую принялся лишь через тридцать пять лет. Он запоминал глаза и пытался представить жизнь человека. У писателя это называется даром сопереживания. Если это так, то и у Художника был такой дар. Особенно его интересовало живое лицо студента, часами простаивающего у его картин. Впрочем, они были немного знакомы, но и этого оказалось достаточно, чтобы решить: «У него огромное честолюбие… Неплохие способности. И если он станет ученым, то сумеет добиться успеха… Только и тогда он не будет счастлив… Ему помешает… зависть…»

Академик положил руку на грудь Художника. Старое сердце торопливо и сильно стучало в ребра, и он слушал пальцами его удары.

«Какой игрушечной кажется жизнь, когда встречаешь человека, пережившего себя и свою славу. Его успех когда-то подстегивал меня, заставлял желать большего. А финал? Оба смертны. Его почти забыли… — Он вздохнул. — Бо́льшее удается немногим. Великие — плохой пример для миллионов… Жить для будущего эгоистично… Я доволен сегодняшней жизнью. Признанием… А потом?.. Разве это так важно?»

Он наклонился к Художнику:

— Трудно?

— Терпимо.

— Еще укол, и станет легче. — Подумал и для утешения сказал: — А через недельку вы покажите нам свою последнюю картину.

— Я еще ее не закончил, — сказал Художник. — Чего-то там не хватает… Вы же знаете, я никогда не показывал этюдов.

«Теперь надеяться не на что… — грустно решил Академик. — Картину он не закончит… Пусть верит, так ему проще…»

А вслух произнес:

— Приходит момент, когда художник может сказать то, чего не мог сказать раньше.

Сестра растерла место укола, и Художник благодарно кивнул ей. Ему нравилась эта молоденькая пугливая сестричка, и хотя у нее не хватало опыта, но было самое главное для сестры милосердия — легкая рука.

По растекающемуся теплу и слабости он понял: она ввела морфий.

Становилось хорошо. Лекарство успокаивало. И усыпляло. Сон был цветной, как в детстве… Над ним плыло кирпичное солнце, голубел воздух, и улыбался розовый тихий ребенок.

Художник рассмеялся. «Такое! — крикнул он. — Такое мне удавалось написать только в детстве!»

Громкий смех разбудил его.

Художник открыл глаза. Все в палате было на прежних местах, только Академик стоял у мольберта, подняв полотно, которым была завешена картина.

Сестра сказала:

— Ничего не понятно… Это, наверное, абстракционизм?

— Это целая жизнь, — сказал Академик. — И моя, и Художника, и ваша.

— Вы шутите… — сказала сестра.

— Я проспал целую вечность, — нарочно сказал Художник. Разговор о картине не хотелось слушать. Только он подумал: «Милая девочка! Судей много, а подсудимые только художники. Не торопитесь. Посмотрите внимательнее. И постарайтесь понять».

— Вы спали всего полчаса, — сказала сестра, краснея.

— Полчаса? Это невероятно…

«Это невероятно, — про себя повторил Академик, разглядывая картину. — Это выше всего сделанного им… Такое не умирает… Как он, должно быть, счастлив… А что сделал в своей жизни я?!»

Он потер руками виски:

«Кажется, я завидую обреченному? Чем может быть счастлив умирающий? Это я должен быть доволен, потому что остаюсь жить».

«Но мои работы умерли… или обречены… Я всегда понимал это… Как страшно знать, что все уже было, что ты компилятор… А истина? Ее настигают другие…»

Он с раздражением поглядел на Художника.

«Но я еще жив! И не сказал последнего слова. А разве мало самодовольных ученых, которые сделали меньше, в тысячу раз меньше меня?..

Чем ты себя утешаешь? — Он все смотрел на картину. Какое-то острое жуткое чувство росло в нем. — Это он!.. Он заставил меня страдать!.. И даже теперь, умирая, он словно смеется…»

Академик подошел к Художнику и поглядел в глаза. Художник поднял голову. Растерянность сменилась удивлением, потом…

«О чем я думаю? — испуганно сказал себе Академик. — Его нужно поздравить… А я… Этого не может быть… Это было безумство… Я хочу… я искренне хочу, чтобы он выздоровел…»

А Художник думал:

«Мне потребовалась целая жизнь, чтобы передать все, что случается с человеком… Но, оказывается, и этого мало… На меня смотрят глаза, которых я еще не видел… В них ненависть? Радость? Это несовместимо… Этого я не знал…»

Он не мог понять, что же все означает? О чем думает Академик? Но взгляд не мог не беспокоить Художника… В нем было что-то такое, что-то значительное, о чем следовало догадаться…

Тогда Художник стал смотреть по сторонам. У сестрички было успокоившееся лицо: она поняла, что на нее Художник не обиделся. Лечащий врач, склонив голову, издалека глядел на картину, но был к ней совсем равнодушен…

А Академик говорил какие-то слова, но в глазах застыло такое, чего Художник раньше не видел.

И вдруг Художник понял. Это пришло как озарение: «Я не представлял торжества приговора… Академик знает, что эта картина последняя… Но он узнал и другое: это лучшее, что я написал… И я добился… Я сделал очень большое…»

Художник думал: «Теперь буду ждать… — когда все выйдут… Для этого надо притвориться спящим… А пока они здесь, нужно удержать в себе то, что увидел… эти глаза…

Я увидел то, что не знали другие люди. Для этого нужно было