нехристями, он был бы так же невозможен; совершать преступления помогает нам именно воображаемое наше христианство; мы упиваемся своей верой, катаемся в ней как сыр в масле, она доставляет нам чувственное наслаждение; и ее, как все остальное, мы рядим в вымысел. Драматическое христианство звуков органа и темных приделов собора, освещенное зарею заутрени и сумрачной вечерни; христианство, над которым мы не стесняясь издеваемся, вставляя его живописные изображения в наши театральные пьесы о дьяволе, в наших «Сатанилл», «Робертов» и «Фаустов», распевая гимны за резными окошками, для пущей эффектности заднего плана, и выделывая замысловатейшие вокальные упражнения на слове «Dio», в подражание молитве (что не мешает нам, впрочем, на следующий же день раздавать невежественным простолюдинам якобы назидательные брошюры о значении третьей заповеди). Это освещенное газом, вдохновленное газом христианство составляет нашу гордость, и мы брезгливо сторонимся от сомневающихся в нем еретиков, боясь, чтобы они не коснулись как-нибудь края нашей одежды. Но проявить самую заурядную христианскую праведность, в форме ли простого слова или будничного поступка; возвести хоть один христианский закон в правило жизни и основать на нем хоть какую-нибудь национальную веру или упование, – нет, нам для этого слишком хорошо известно, к чему сводится наша религия. Легче вышибить молнию из кадильного дыма, чем настоящую энергию или страсть из вашей современной английской веры. Лучше перестаньте дымить и играть на органе, предоставьте кадила и органы, готические окна и расписные стекла бутафорам; одним мощным усилием воли испустите последнее отравленное угаром и водородом дыхание и позаботьтесь о Лазаре, что лежит у порога. Потому что истинная церковь там, где рука с участием берет другую руку; это единая Мать церквей, единственная святая церковь, какая когда-либо была и когда-либо будет.

38. Повторяю, вы, как нация, презираете все эти радости и добродетели. Среди вас встречаются, правда, отдельные люди, которые не презирают их; вы живете трудом этих людей, их силами, жизнью и смертью, но никогда не скажете им спасибо. И богатство ваше, и ваши забавы, и ваша гордость – все было бы одинаково невозможно, кабы не те, кого вы или забываете, или презираете. Полицейский, который всю ночь шагает взад и вперед по темному переулку, оберегая вас от преступления, вами же созданного, которому каждую минуту могут размозжить голову, искалечить его на всю жизнь, и никто не сочтет себя обязанным благодарить его; моряк, в рукопашном бою с бешеным морем; молчаливый ученый, согнувшийся над книгой или над ретортой; чернорабочий, без поощрения, почти без хлеба исполняющий свое дело, безнадежно, как лошадь, которая тащит телегу и награждается всеобщими пинками, – вот те люди, которыми живет Англия; но они не нация; они только ее тело и нервная сила, продолжающая действовать по привычке и судорожной инерции, когда дух уже отсутствует. Наше национальное стремление и цель – забава; наша национальная религия – исполнение церковных обрядов и проповедь усыпительных истин (или усыпительной лжи) с тем, чтобы держать толпу спокойно за работой, пока мы будем веселиться; потребность в забаве, бессмысленная, безжалостная и разнузданная, держит нас в своих когтях, как какая-нибудь горячка, от которой у нас сохнут губы и блуждают глаза.

39. Когда человек работает подобающим ему образом, его удовольствия вырастают из его работы, как лепестки плодоносного цветка; когда в нем есть сострадание, искреннее желание помочь, – все его чувства устойчивы, глубоки, постоянны и действуют на душу живительно; они для нее то же, что нормальный пульс для тела. Но так как у нас нет настоящего дела, мы тратим всю свою мужескую энергию на ложное дело наживы; и так как у нас нет настоящих волнений, мы добываем волнения поддельные, рядим их и играем ими, не невинно, как дети играют в куклы, а преступно и тайно, как евреи-язычники играли теми изображениями на стенах пещер, о которых никто и не узнал бы, если бы не выкопали их из-под земли. Справедливость, которой нет у нас, мы представляем в книгах и на подмостках; красоту, которую уничтожаем в природе, заменяем превращениями пантомимы; а так как наша человеческая природа все-таки непременно требует какого-нибудь горя или страха, – вместо того высокого горя, которое могли бы нести сообща с братьями, и чистых слез, которые могли бы с ними проливать, – мы упиваемся пафосом судебной залы и сметаем ночную росу с могил.

40. Трудно оценить истинное значение всего этого; факты, сами по себе, достаточно ужасны, но мера национальной виновности, пожалуй, не так велика, как это кажется с первого взгляда. Мы допускаем, или причиняем, тысячи смертей ежедневно, но делаем это без дурного умысла; поджигаем дома и опустошаем крестьянские поля, но очень были бы огорчены, если бы узнали, что причиняем кому-нибудь вред. В душе мы все-таки добры и способны к добродетели, но способны к ней как дети. Когда Чалмерса, в конце своей долгой жизни пользовавшегося большим влиянием на публику, допекали в каком-то важном деле ссылками на общественное мнение, он воскликнул с нетерпением: «Публика – просто большое дитя!»

Исследуя методы чтения, я именно потому и коснулся всех этих важнейших вопросов, что наблюдения над нашими национальными ошибками и несчастиями все более и более убеждают меня в том, что эти ошибки и несчастья обусловлены исключительно ребяческим невежеством и отсутствием образования в самом элементарном его значении.

Повторяю, то, что нам приходится оплакивать, не есть ни порочность, ни эгоизм, ни тупоумие, а безнадежное школьническое легкомыслие, отличающееся от легкомыслия настоящих школьников только тем, что не подлежит исправлению, потому что не признает никаких учителей.

41. В одном из прекрасных забытых всеми произведений последнего нашего великого художника есть интересный прототип нашего народа. Рисунок изображает Киркби-Лонсдэльское кладбище, ручей, долину, холмы и небо, подернутое утренней мглою. Но одинаково равнодушная как к окружающей обстановке, так и к мертвецам, покинувшим эти небеса и долину для других небес и долин, кучка школьников сложила свои книжки на одной из могил и сшибает их камешками. Так и мы играем со словами умерших, которые поучают нас, и с горьким, бесшабашным упрямством отбрасываем их от себя, нимало не думая о том, что под этими развеянными ветром листами не только могильные плиты, но и ключ волшебного свода, двери великой столицы уснувших королей, готовых пробудиться и идти с нами, лишь бы мы сумели позвать их. Как часто, даже войдя в эти мраморные двери, мы только бродим среди царственных старцев, объятых дремотой, ощупываем их одежды и шевелим короны на их головах; но они молчат по-прежнему, по-прежнему кажутся нам запыленными изваяниями, потому что мы не знаем магической песни сердца, которая могла бы