Петра сидящими на постелях и поднял их. Потом они связали Кумала, и отнесли его к реке, и окунули его в воду в том самом месте, которое стали называть потом Ивовым бродом.

— Глимен, — сказал брат-белец, когда они вели его обратно в гостевую, — зачем прикладывать разум, данный тебе Господом в милости его, к тому, чтобы слагать кощунственные, бесстыжие стихи и сказки? Ибо такова и есть самая суть твоего ремесла. Я и сам великое множество подобных же стихов и сказок помню чуть не наизусть и оттого знаю, что говорю я истинно! И почему восхваляешь ты, да еще в стихах, всех этих бесов: Финвару, Ида Красного, Клийну, Ийбен и Донна? И сам я человек немалого ума и учености немалой, но славословлю я всегда прежде прочего милостивого нашего аббата, и Бенигнуса, святого покровителя этих стен, и окрестных князей земных. Моя душа в умеренности и покое, твоя же — как ветер в сумеречном саду. Сегодня и перед отцом аббатом я говорил за тебя, сколько мог, ибо человек я мыслящий, но кто же в состоянии помочь таким, как ты?

— Друг, — ответил глимен, — душа моя и впрямь подобна ветру, и носит меня взад-вперед, то вверх, то вниз, и многое приходит мне на ум, и многое исчезает бесследно, оттого-то и зовут меня Быстрый Дикий Конь.

И больше он в ту ночь не промолвил ни слова, потому что зубы у него стучали от холода.

Аббат и монахи пришли к нему утром, и велели готовиться к смерти, и повели со двора. И пока он стоял на пороге, журавлиная стая с курлыканьем пролетела у него над головой, высоко в синем небе. Он поднял к небу руки и сказал: «Постойте, журавли, погодите, может статься, и моя душа поспеет за вами следом, на пустынный на берег, к вольному морю!»

У ворот окружили их нищие, сходившиеся по утрам, чтобы поклянчить Христа ради у путника или же пилигрима, который заночевал, глядишь, в гостевой. Аббат и монахи отвели его в лес, подальше, где росли в изобилии стройные молодые деревья, и заставили срубить одно и срезать верхушку до нужной длины, а нищие стояли тут же, кругом них, переговариваясь и размахивая руками. Потом аббат велел ему вырубить еще одну лесину, покороче, и прибить гвоздями к первой. Вот и вышел ему крест; и они взвалили крест на плечи ему, ибо распять его надлежало на вершине холма, где распинали прочих.

Они прошли с полмили, и он их попросил остановиться, чтобы взглянуть на фокусы, которые он-де им покажет, потому как ведомы ему — он так сказал — все трюки Энгуса Нежного Сердцем. Те монахи, что постарше, стали было гнать его дальше, но молодым охота была посмотреть; и он показал им множество чудес, и даже лягушат вытаскивал прямо у них из ушей. Но сколько-то времени прошло, и они напустились на него и сказали, что фокусы его скучны и даже, ежели рассудить, нечестивы, и опять взвалили крест ему на плечи.

Еще полумилею позже он снова стал просить передышки, чтобы услышали они смешные шутки; мол, знает он все шутки самого Конана Лысого, у коего на спине росла овечья шерсть. И молодые монахи, когда рассказал он им байки свои, опять велели ему тащить в гору крест, потому как не подобало им слушать всяческую глупость.

Еще полумилею позже он придумал им спеть повесть о Дейрдре, чьи груди белее были снега, о том, как претерпела она многие скорби и как погибли за нее сыновья Уснеха. И молодые монахи слушали его с горящими глазами, но, когда подошла его повесть к концу, озлились они и стали бить его за то, что пробудил в их душах давно позабытую жажду. И взгромоздили они крест обратно на спину ему, и погнали его дальше в гору.

Когда же взошел он на самый верх горы, сняли они с него крест и принялись копать яму, чтоб утвердить в земле опору, а нищие стояли кругом и промеж собой говорили.

— Пока я жив, — говорит аббату Кумал, — окажите мне последнюю милость.

— Довольно было тебе отсрочек, — отвечает ему аббат.

— Я не прошу отсрочки. Я вынимал из ножен меч, и говорил правду, и мечты мои были явью — так чего мне еще.

— Так, может быть, ты хочешь исповедаться?

— Ну уж нет, клянусь луной и солнцем; я прошу только, чтоб дали мне время съесть то, что лежит у меня в котомке. Я всегда беру еду с собой в дорогу, но и куска не съем от взятого, если только не станет мне совсем уж голодно и плохо. А я уже два дня как не пил ничего и не ел.

— Тогда поешь, пожалуй, — говорит ему аббат; и отвернулся он, чтобы помочь монахам копать в земле яму.

Глимен вынул из котомки хлеб, вынул холодный окорок, нарезанный полосками поперек, и разложил на земле. «Хочу, — говорит, — я дать десятину бедным, — и он отрезал по десятой части от хлеба и от окорока тоже. — Кто между вами беднее всех?»

И поднялся тут гвалт, и каждый нищий завел рассказ о бедах своих и несчастьях, и желтые их лица закачались, как воды озера Габра, когда хлынули в него мутные воды с болот. Слушал он их, но недолго, а потом и говорит: «Я беднее всех вас, ибо шел я пустою дорогой вдоль берега моря; и жал мне плечи ветхий мой, в два цвета дублет, и востроносые башмаки мне жали ноги, и жег мне сердце Град о многия башни, убранный богато. И одинок я был в пути моем на дороге, и одинок у моря, и пуще одинок оттого, что слышал в сердце моем шорох розами шитого платья той, что нежнее Энгуса, и веселит, и радует душу сильней, чем все шутки Конана Лысого, и мудростию слез полна вкрай, полнее, чем Дейрдре, и прекраснее зари, когда плеснет она в глаза блуждающим во тьме. А посему я присуждаю десятину себе; но раз уж рассчитался я отныне со всеми и вся, что ж, берите». И бросил он хлеб и мясо нищим, и орали они и дрались, покуда не съедена была последняя крошка.

Тем временем монахи прибили глимена к кресту гвоздями, и утвердили крест в земле, и засыпали яму, и утоптали землю вокруг, чтобы стала она ровной и твердой. И пошли они прочь, но нищие остались и сели вкруг креста.

Когда, однако, солнце стало клониться к закату, поднялись