— Да не может быть! Откуда? Какого, вообще, хрена?

С листа на меня смотрел Алексей Алексеевич собственной персоной. Коротко стриженый, с чудовищно доброжелательным взглядом, крепко сжатыми челюстями — такой, каким я его запомнил с нашей последней встречи в Минске.

— Совпадение? — сказал я тоном лысого ведущего. — Не думаю!

— О! — раздался из-за спины голос Багатели. — Савсэм голые жэнщины, да? Красиво…

Командир закончил обслуживание медкапсул и заглянул в операционную.

— Красиво! — кивнул я. — И вот — гляди, какой револьвер.

— Ора, это «Пробойник»! Наградной! Интере-е-е-есный парень этот твой Сомов, да?

— Вот и я думаю… На меня он жалкое впечатление произвел. А тут в чемоданах — экипировка человека, который любит и умеет воевать! Не клеится что-то. Сломался человек? Оно, конечно, бывает, но выглядит весьма странно.

— Я у рэбят поспрашиваю, — прищурился Багателия. — У тех, кто из первой и второй волны.

— Буду благодарен. Как думаешь — стоит оставить это себе, или…

— Абаапсы, Сорока, ты что — маленький? — закатил глаза кавказец. — Конечно — оставь! Хорошее имущество! И жэнщины красивые… Только Раисе не показывай, она нэ одобрит.

Командир ушел, я а взялся за дело: принялся сортировать рисунки. Изображение с Кариной изъял и спрятал, Алексея Алексеевича — тоже, остальные стал раскладывать стопками: инопланетные пейзажи, женщины, портреты, архитектура, космические корабли, легионеры и боевые действия. Сомов нарисовал пару тысяч работ, не меньше! Не знаю, зачем я это делал, но после двух весьма интересных находок разобрать бумаги показалось чем-то правильным.

Я потратил часа полтора на это дело — разглядывал, цыкал зубом, пытался понять, где все это может находиться, и есть ли эти люди или пейзажи вообще хоть где-нибудь, кроме воспаленного мозга военкора-художника?

— «Космос,» — прочитал я вывеску на рисунке странного здания — двухэтажного, стилизованного под фахверк, с круглым циферблатом на десять делений над входом. — Гостиница.

Не знаю, что заставило меня повертеть листочек в руках, но на обратной стороне я прочел английские буквы:

— Today is Tuesday, 1:50 PM, UBAHOBО.

Я снова повертел рисунок. Прочел надпись на гостинице с часами. Прочел надпись на английском. И выматерился — во второй раз за час.

— Космос, значит. Тудей, нахрен. Конспираторы, мать их.

Я все еще поверить не мог, что именно Сомов был моим контактом на дредноуте! Неужели именно его имел в виду Алексей Алексеевич, когда говорил, что со мной выйдут на связь? Многое в этом случае становилось на свои места, и многое — становилось еще более загадочным… Но я знал точно: все эти рисунки поедут на Землю. Все, кроме трех.

Бумагу Доминион не проверяет? Не проверяет. Есть лазейка? Есть! А загадочный Сомов днями и ночами рисовал картиночки, точно так же, как я чирикаю в блокноте… Пускай умные дяди с добрыми лицами разбираются… И хотя не знал, как именно провернуть это дело, но что-то мне подсказывало: две картинки — с прекрасно знакомой мне обнаженной девушкой на фоне звезд, и вторая, на которой изображалась гостиница «Космос» на Убахобо — точно помогут мне определиться с этой задачей. К тому же — у меня уже второй блокнот подходил к концу. Думаю, Алексею Алексеевичу интересно будет почитать, что тут у нас творилось…

— Командир! — крикнул я. — А можно, я терминал включу? Мне нужно кое с кем связаться!

— Делай что хочешь, мой золотой! — откликнулся Одиссей Хаджаратович.

* * *

Для Карины смерть Сомова новостью не оказалась. Узнала она об этом одной из первых — пресс-служба есть пресс-служба. Да и Борис Генрихович Волотовский тоже выдернул — прямо из парикмахерской. Что характерно — она сидела в соседней комнате все время, пока я трепался со следователем, и слышала, как Багателия явился выручать. Но делать ничего не стала. У нее тоже было алиби — она во время смерти бедолажного журналиста находилась в пресс-центре и общалась обо мне с Троицким — как я понял, он был кем-то вроде главреда.

Формально его должность звучала примерно как «советник легата по информационной работе, руководитель пресс-службы», или вроде того, но, как рассказывала как-то Карина, за глаза все журналюги звали его «эй, начальник», а в глаза — Эрастом Эрастовичем. Смирнова пообещала, что увидимся мы скорее, чем я думаю, тогда уж все обсудим.

Я не думал, что это «скорее» наступит прямо вот так сразу, через десять минут после нашей переписки.

— К тебе пришли, Сорока! — раздался голос Палыча.

Он не усидел в своей каюте с соседями (кем бы они ни были), и уже полчаса как паял что-то в мастерской.

— Иду! — крикнул я и полез из медэвака наружу.

Бумаги были уже запакованы в кейс, снаряжение и револьвер я пристроил в рюкзаке. Пакет с ненужным мне барахлом — собран, и я планировал закинуть его в мусоропровод на ходу. Предлагать кому-то чужие трусы? Ну нафиг! Пусть идет на переработку! Вышвырнув из люка пакет, я выпрыгнул следом. И тут же оказался лицом к лицу с каким-то хлыщом в черной водолазке с горлом и щегольских очках дополненной реальности.

— Максим! — представился он и даже не думал протянуть руку для рукопожатия. — Заведующий секцией текстовых материалов.

— Тимур, — в тон ему сказал я. — Заведующий медицинской аптечкой и фотокамерой.

— Шутите?

— Предельно серьезен.

— Я из пресс-службы.

— А я из Гомеля.

— Так — он потер лоб. — Что-то мы не с той ноги начали. Вообще-то я пришел предложить вам работу.

В условиях Легиона, когда мы все и так на контракте, это звучало по меньшей мере комично. Наверное, он работал журналистом в девяностые, может быть, даже — редактором отдела в какой-нибудь московской газетке или типа того. Привык вести дела определенным образом, и никак не мог перестроиться.

— В штат! — тут же поправился он. — Я зову вас в штат пресс-службы, будете полноценным военкором.

— Дайте подумать… — я сделал вид, что сомневаюсь, а потом покачал головой. — Не-а. Не пойду.

— Это почему?

— Потому что у вас Сомов помер, и только после этого вы меня позвали. Я вам не нужен, вам нужна замена Сомову. Потому что для того, чтобы позвать меня в Восьмой экипаж, Одиссей Хаджаратович пришел лично, а ваш начальник даже не удосужился прислать сообщение, просто прислал вас.