как резко сменилось мое настроение. Видеть мое раздражение ему явно по душе. Но этот кусок дерьма забывает, что он не в том положении, чтобы паясничать. Это делает его в десять раз тупее.

— Что? — его ухмылка становится шире. — Ты и её тоже трахаешь?!

Я скрежещу зубами, чувствуя, как нервно дергается мышца на челюсти.

Довольно.

Стереть эту самодовольную ухмылку с его рожи становится моей главной целью. Я не забыл про свой SIG за поясом.

Кулак чешется. Тяжесть металла за спиной умоляет меня схватить его и покончить со всем этим раз и навсегда.

Резким движением я завожу руку назад и достаю пистолет, указательный палец ложится прямо на курок. Это происходит на автомате. Его взгляд тут же приковывается к серебристому стволу, который я наставляю в паре сантиметров от его лица. Ухмылка наконец исчезает. Он становится мертвенно-бледным. Мышцы лица сводит судорогой. В глазах — чистый ужас, паника… мольба.

Вот мы и пришли.

Я шагаю вперед, пока мои колени не касаются его — дрожащих — коленей. Пока ствол не упирается жестко в переносицу. Его дыхание становится прерывистым, взгляд мечется между мной и моим пальцем на спусковом крючке, вымаливая пощаду и милосердие. Прося о том, чего он сам лишил меня в ту ночь.

Сегодня его очередь. Алек Гарсия пожнет гнилые плоды того, что посеял, и я об этом позабочусь.

Он закрывает глаза и, кажется, начинает молиться Господу о милости.

Но разве он не знает, что Отец дарует милость лишь тем, кто сам умеет прощать и щадить?

Где была его милость, когда Элли и Картер испускали последний вздох, хотя их можно было спасти?

Их должны были спасти.

Моя рука, сжимающая рукоять оружия, начинает подрагивать от ярости. Я уверен, он чувствует, как металл царапает его кожу.

Пора платить по счетам.

— У тебя есть хотя бы капля совести, чтобы вспомнить меня и то, что ты натворил, вместо того чтобы нести эту чушь, Алек? — выплевываю я сквозь зубы.

Он в удивлении распахивает глаза, и в его паническом взгляде читается попытка что-то понять. Он изучает мое лицо, ища хоть какую-то зацепку в своей паршивой памяти. Затем его внимание переключается на мой армейский жетон на шее. Через несколько секунд напряженной работы мысли уголок его рта дергается в нервном тике.

— А… Армия? — пробует он. — Мы были вместе в армии?

Я издевательски фыркаю и раздраженно цокаю языком.

— Не совсем. Но ты меня почти не заметил, понимаешь?

По недоразумению это могло бы сработать. Но ему не повезло: я здесь, чтобы решить проблему посерьезнее, чем армейская перепалка.

Я сильнее вдавливаю ствол ему в лоб, оставляя след на влажной от пота коже. Мой палец ласкает курок, угрожая выпустить пулю в любую секунду. Он зажмуривается почти до боли, не в силах принять реальность и ту трагедию, что вот-вот произойдет.

— Мы никогда не служили вместе, ублюдок, — отрезаю я.

У него вырывается тихий всхлип, он отчаянно качает головой.

В его же интересах вспомнить свои грехи, признать их передо мной и попросить прощения, иначе я за себя не ручаюсь.

Сама мысль о том, что он мог жить все эти годы, ни разу не вспомнив о них, не чувствуя ни грамма раскаяния или вины, будто они — пустое место, будто их смерти не важны… от этого меня тошнит.

— Вспоминай, — рычу я. — Вспоминай, что было семь лет назад на перекрестке за городом, когда ты протаранил машину, Алек. Вспоминай, что ты сделал.

Очередной приступ потрясения. Он уставился на меня. Его взгляд изучает шрам, пересекающий мое лицо.

Память о той кошмарной ночи.

— Вспомни тела, которые ты бросил умирать.

Мои слова сочатся ядом. В моем голосе больше нет ничего, кроме ненависти и презрения. Кажется, мои слова эхом бьют его по мозгам; дыхание сбивается, веки нервно дрожат, он качает головой в неверии.

— Я… я не понимаю.

Я сглатываю и так сильно сжимаю челюсти, что боюсь сломать зубы еще до того, как выйду отсюда.

— Не понимаешь?! — бушую я.

Ярость, овладевшая мной в этот момент, заставляет мой большой палец сдвинуть предохранитель.

При звуке щелчка он вздрагивает, начиная дышать еще чаще.

— П… Подожди. Подожди! — умоляет он дрожащим голосом.

Он зажмуривается так сильно, будто слепота может его спасти.

Дуло всё так же уперто в его лоб. И хотя предохранитель снят, я не двигаюсь. Не стреляю. Хотя одно легкое нажатие могло бы всё закончить.

Я жду.

Он ловит шанс и открывает глаза, хотя так и не решается поднять их на меня. Смотрит в пол, всё его тело сотрясает дрожь. Потный лоб отвратительно блестит, и я готов поклясться, что у него упал в ту же секунду, как ствол коснулся кожи.

— Я… я не помню, чтобы устраивал ту аварию… — признается он.

Мое сердце пропускает удар.

Вкус желчи заполняет рот. Ощущение такое, будто сердце только что рухнуло в желудок.

Мои пальцы незаметно сжимаются на рукоятке. Он это чувствует, даже слишком хорошо.

— Но… — пытается он исправиться. — Иногда… иногда я вижу её в своих кошмарах…

Что?

Это какая-то гребаная шутка.

Нервная улыбка кривит мои губы. Улыбка, которую я не контролирую. Она медленно превращается в гримасу, когда глухой смех сотрясает мою грудь и сдавливает желудок.

Этот смех выбивает его из колеи не меньше, чем меня. Он осмеливается поднять взгляд. И тут же втягивает голову в плечи, будто пытается стать еще меньше. Еще ничтожнее, чем он есть.

— Я… я прошу прощения… — скулит он. — Я слишком много выпил, чтобы помнить хоть что-то из той ночи… Мне жаль, ясно?!

Он продолжает извиняться, но я его больше не слушаю.

Я качаю голвой.

Жаль. Ему жаль.

Для извинений уже слишком поздно. Он должен был принести их еще семь лет назад. Он должен был извиниться в ту самую секунду, когда его колымага протаранила мою машину. Он должен был извиниться, когда Элли и Картер погибли по его вине. Он должен был извиниться задолго до этого…

Но прошло семь лет.

Семь лет, которые ничего не исправили и не замяли дело, как раз наоборот. Последствия его ошибки взрастили во мне нечто пугающее, подпитывали мою ненависть и обиду. И наверняка, если бы всё решилось тогда, когда эта история должна была быть закрыта, я не был бы таким одержимым, как сегодня.

Я не был бы таким злопамятным. Резким. Агрессивным.

Но тогда я бы не встретил её.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить кипящую кровь и это напряжение, сковывающее мышцы.

Это семь