— Кстати, как могло получиться, что вы отпустили гравилет в Боловск? Вы же знали, что из крепости на Скале к вам идет гарнизон, поддержка с воздуха могла оказаться решающим фактором в бою. И вы все-таки…

— Полагаю, это находится в моей, и только моей, компетенции? — чуть заметно потемнев лицом, отозвался Смага.

— Как вас по отчеству?

— Кузьма Владиленович, — с неудовольствием ответил старший лейтенант.

— Ума не приложу, Кузьма Владиленович, почему вы считаете свои решения, от которых зависела жизнь вверенных под мое командование людей и бакумуров, только своим делом.

— Значит, вы полагаете, я должен отвечать?

Бред какой-то, подумал Ростик, нам еще остается начать расшаркиваться и теребить аксельбанты.

— Хорошо, — решился Смага. — У меня вышел срок работы гравилета, и по графику я должен был отправить его на алюминиевый завод.

У Ростика отпала челюсть.

— Что? Вы хотите сказать, что вы просто выполняли… график? — Его рука зависла так, что чай пролился на колени, но это было не страшно, он был еще в доспехах, и кипяток остыл прежде, чем попал в зазоры коленного шарнира. — Вы выполняли график, который составили какие-то тыловые крысы за месяц до этих событий, который не может и не должен учитывать изменений общей обстановки?.. Который вообще никто никогда не принимает во внимание?

— Я думаю иначе. Если в штабе решили, что гравилет нужен где-то еще, он должен быть отправлен туда, куда его определили работники, которых вы называете «крысами».

— Так. — Ростик встал. Злость его была безадресной, вернее, адресной, но, к сожалению, человека, который действительно отвечал за сложившееся положение вещей, тут не было, а находился он, скорее всего, в городе, в своем кабинете, и назывался Председателем. — Вы понимаете, конечно, что я обязан буду донести до командования ваши действия? Разумеется, с моими комментариями?

Теперь Смага был красен как рак.

— Не понимаю, что в этом такого… особенного? Никто ведь не погиб, все дошли?

— Дошли, только нас встретили почти на десять километров позднее, чем обязаны были. Только костер горел всего лишь половину ночи, хотя я просил, требовал, приказывал, чтобы он горел ночь напролет. Только гравилет — наше главное оружие тут, на болотах, — был отправлен в тыл, видите ли, для того, чтобы соблюсти график.

— Ну, с полночи вы не выстреливали ни одной ракеты, мы подумали, что… Ну, что вы…

— Договаривай. Решили, что нас нет в живых?

— Да. Мы решили, что вы полегли при прорыве, и я приказал поддерживать огонь, уменьшив дорогое масло наполовину.

— Ты пожалел масло. И не наполовину, а совсем. Со второй части ночи огонь не горел вовсе. — Ростик вздохнул. — Хорошо, что у нас были волосатики, они запомнили направление, а не то…

— Я слышал, Гринев, что ты невозможный человек, но чтобы ты действительно был таким… — Смага встал и пошел к двери из офицерской комнаты, которую когда-то, еще при строительстве Перевальской крепости, стали называть кают-компанией. Видимо, решил выдержать характер.

— Минуточку, — окликнул его Рост. — Смага, вы в каком звании?

— Я? — Словно тут был кто-то еще. — Старший лейтенант, я же тебе представился.

— Значит, вы старше меня по званию. — Ростик сел, решил дать роздых усталым ногам. — А позвольте полюбопытствовать, за какие заслуги вы его получили? В каких сражениях вы отличились и где?

— Довольно, я не намерен больше делать вид, что не понимаю твоих оскорблений!

— А я так понимаю, что вы не заслужили это звание. Вы его просто получили. И боюсь, что даже не на Земле, а тут, в Полдневье, без понимания, что и как следует делать, чтобы люди рядом с вами могли выжить.

Продолжать смысла не имело, Смага ушел. Рост допил чай. Спать хотелось невероятно. Если бы он знал, что они будут делать в ближайшие часы, он бы свернулся калачиком прямо тут и прямо в доспехах, сунул бы ружье под руку, просто как ребенок устраивает на ночь своего медвежонка, и уснул… Он так давно не спал.

Но следовало ждать Каратаева, который должен был принести новые известия и приказы. Тогда-то и станет понятно, что с ними сделают за проигранную войну, практически самовольный отход из Пентагона, за крики, возмущения, за придирки к старшим по званию офицерам.

В дверях в сопровождении Смаги показался Каратаев. Он выглядел торжественным, как на похоронах. Причем, похоже, на таких, на которых хоронили его главного конкурента.

— Гринев, нам приказано быть в Боловске как можно скорее. Вот старший лейтенант предлагает воспользоваться его мотоциклом.

— Нас же двое.

— Он с коляской.

Рост посмотрел на Смагу:

— У вас был мотоцикл, и, бьюсь об заклад, вы даже не подумали выслать его нам навстречу и подобрать раненых.

— Бросьте, Гринев, у вас не было тяжелораненых.

— Но вы-то этого не знали.

— Все, что я не сделал, по-вашему, получается очень плохо.

— Получается, — кивнул Рост и пошел к выходу, прихватив свое оружие. — Когда отбываем? В приказе говорится, что нужно спешить?

— Только, Вениамин Лурьевич, нужно заправиться на алюминиевом заводе, это крюк небольшой, километров в десять, и тогда топлива в баках будет под завязку, — зачастил Смага.

— Сделаю, Владиленович, — согласился Каратаев.

К огромному удивлению Ростика, ему даже не пришлось спорить, чтобы занять место в коляске. А это могло оказаться важным — в коляске было уютно и вполне получалось поспать, не рискуя свалиться. К прибытию в Боловск Ростик хотел хоть немного восстановить способность соображать, кажется, утерянную за последние бессонные ночи, — вдруг их сразу потащат пред светлые очи начальства?

На завод ехать пришлось отнюдь не десять километров, а куда больше, но Рост понял это, только когда они уже приехали. Он в этих мастерских еще не был, поэтому оглядывался с интересом.

Это были три огромных корпуса, расположенные треугольником, связанные между собой стенами с отрытыми переходами по их верху, на высоте метров семь, не меньше. Между корпусами была устроена довольно цивилизованная стоянка, почти по земному гладкая и аккуратная, вот только вместо асфальта она была залита упрочненным камнем триффидов. Вернее, плиты были сработаны по единому, шестистороннему шаблону, а стыки залиты, но в них иногда уже проглядывала трава. Ну, местную травку какие-то там плиты не испугают, решил Ростик, впрочем, как и земную.

Корпуса были спланированы, как в крепостях на Скале и на Перевале, чтобы внешние стены представляли собой трехэтажную защитную линию, где могло разместиться с полтысячи человек. А внутренние составляли рабочие помещения, чем-то неуловимым похожие на те цехи вагоноремонтного, которые после Войны с насекомыми врезались в Ростикову память намертво.

Ворота внутрь этой крепости, устроенные между двумя самыми большими корпусами, были снабжены двумя вышками