Я взглянул направо и увидел цепь лесистых склонов, увенчанных каменными рыжими пиками в снежных шапках.

– Может быть, это здешние, гренландские? – предположил я.

– Мы внутри купола. Никаких гор кругом. А потом, где ты видел снежные шапки? Их по всей Земле теперь не найдешь.

Я еще раз взглянул на горы. Между ними и куполом тянулась синяя полоска воды. Озеро или море?

– Как эта игра называется? – вдруг спросил Толька.

– Какая игра?

– Ну, когда из кусочков что-то клеят. Вроде конструктора.

– Джиг-со.

– Сколько одной прислуги в отеле, не считая постояльцев? – размышлял Толька. – Человек тридцать. Разве все парижане? Кто-нибудь наверняка из Гренобля. Или откуда-нибудь с горами и морем. У каждого свой Париж пополам с Пошехоньем. Если все это склеить, модели не будет. Не тот Федот.

Он повторил предположение Зернова, но я все еще сомневался. Значит, игра в кубики? Сегодня построим, завтра сломаем. Сегодня Нью-Йорк, завтра Париж. Сегодня Париж с Монбланом, завтра с Фудзиямой. А почему бы нет? Разве то, что создано на Земле природой и человеком, – это предел совершенства? Разве повторное его сотворение не допускает его улучшения? А может быть, в этой лаборатории идут поиски типического в нашей земной жизни? Может быть, это типическое здесь выверяется и уточняется? Может быть, «не тот Федот» для них именно тот, которого ищут?

В конце концов я запутался. А зонт парашюта висел надо мной, как крыша уличного кафе. Не хватало только столиков с бокалами лимонада в такую жару. Только сейчас я заметил, как здесь жарко. Солнца нет, а пекло, как в Сухуми.

– А почему мы не падаем? – вдруг спросил Толька.

– Ты, между прочим, кончил семилетку или выгнали из пятого?

– Не трепись. Я же по делу.

– И я по делу. Тебе знакомо явление невесомости?

– В невесомости плаваешь. А я двинуться не могу. И парашют как деревянный. Что-то держит.

– Не что-то, а кто-то.

– Для чего?

– Из любезности. Гостеприимные хозяева дают урок вежливости незваным гостям.

– А Париж зачем?

– Может быть, им нравится его география?

– Ну, если они разумны… – взорвался Толька.

– Мне нравится это «если».

– Не остри. Должна же быть у них какая-то цель.

– Должна. Они записывают наши реакции. Вероятно, и этот наш разговор.

– Чушь зеленая, – заключил Толька и замолчал, потому что нас вдруг сорвало, как внезапно налетевшим порывом ветра, и понесло над Парижем.

Сначала мы снизились метров на двести. Город еще приблизился и стал отчетливее. Заклубились черные с проседью дымки над фабричными трубами. Самоходные баржи на Сене стали отличимы от пестрых катерков, как обувные коробки от сигаретных пачек. Червячок, медленно ползущий вдоль Сены, превратился в поезд на подъездных путях к Лионскому вокзалу, а рассыпанная крупа на улицах – в цветную мозаику летних костюмов и платьев. Потом нас швырнуло вверх, и город опять стал удаляться и таять. Толька взлетел выше и сразу исчез вместе с парашютом в сиреневой пробке. Через две-три секунды исчез в ней и я, а затем мы оба, как дельфины, подпрыгнули над гранями голубого купола, причем ни один из парашютов не изменил своей формы, словно их все время поддували неощутимые воздушные струи, и нас понесло вниз, к белому полотну ледника.

Мы приземлились медленнее, чем при обычном прыжке с парашютом, но Толька все же упал, и его поволокло по льду. Пока я освободился от строп и поспешил помочь ему, к нам уже бежали из лагеря, пропустив вперед Томпсона. В расстегнутой куртке, без шапки, с подстриженным ежиком седины, он напоминал старого тренера – таких я видел на зимней Олимпиаде в Гренобле.

– Ну как? – спросил он с привычной повелительностью манеры и тона.

И, как всегда, меня эта повелительность разозлила.

– Нормально, – сказал я.

– Мартин уже сигнализировал, что вы оба благополучно вышли из пробки.

Я молча пожал плечами. Зачем они держали в воздухе Мартина? Чем бы он нам помог, если б мы неблагополучно вышли из пробки?

– Что там? – наконец спросил Томпсон.

– Где?

«Потерпишь, милый, потерпишь».

– Вы прекрасно знаете где.

– Знаю.

– Ну?

– Джиг-со.

Глава 30

Пары

Мы возвращались в Уманак. Мы – это наша антарктическая компания плюс научно-технический персонал экспедиции, плюс два вездехода, где мы все размещались, плюс санный караван с экспедиционным имуществом. Вертолет еще раньше был возвращен на полярную базу в Туле́, а командир наш с аппаратурой, которую можно было погрузить на самолет, вылетел в Копенгаген.

Там и состоялась его последняя пресс-конференция, на которой он опроверг все свои официальные и частные заявления о каких бы то ни было удачах экспедиции. Эту мрачную перекличку вопросов и ответов мы слушали в трансляции из Копенгагена в радиорубке вездехода и сохранили для потомства в магнитофонной записи. Все возгласы, шум, смех и несущественные возгласы с места мы вырезали, оставив только вопросно-ответный костяк.

«– Может быть, командор в качестве преамбулы сделает сначала официальное заявление?

– Оно будет кратким. Экспедиция не удалась. Не удалось поставить или довести до конца ни один научный эксперимент. Мне не удалось определить ни физико-химическую природу голубого свечения, ни явления за его пределами – я имею в виду пространство, ограниченное протуберанцами.

– Почему?

– Силовое поле, окружающее площадь свечения, оказалось непроницаемым для нашей техники.

– Вы говорите о технике экспедиции, но проницаемо ли оно вообще, учитывая все возможности земной науки?

– Не знаю.

– В печать, однако, проникли сведения о его проницаемости.

– Что вы имеете в виду?

– Фиолетовое пятно.

– Мы видели несколько таких «пятен». Они действительно не защищены силовым полем.

– Только видели или пытались пройти?

– Пытались. И даже прошли. В первом случае – направленная взрывная волна, во втором – сверхскоростная струя водомета.

– Какие же результаты?

– Никаких.

– А гибель одного из участников взрыва?

– Элементарный несчастный случай. Мы учитывали возможность отраженной волны и предупреждали Хентера. К сожалению, он не воспользовался убежищем.

– Нам известно о том, что летчику экспедиции удалось проникнуть внутрь купола. Это верно?

– Верно.

– Почему же он отказывается давать интервью? Откройте тайну.

– Никакой тайны