нотариус не вписал имя мужа в реестр палаты, он чужой в этих стенах. Ирма, проводи сестру в зал. Пусть поверенный увидит, как его наниматель будет просить ключ через ворота, а не через мою кухню.

Ирма пошла к двери, и Лара отступила, но уходить не спешила. Ее глаза скользнули по амулету под моей ладонью, и я убрала руку, закрывая камень.

— Ты прячешь чужую вещь, — сказала она. — Генеральскую. Муж узнает.

— Муж узнает много нового, — ответила я. — О своем доме.

Лара ушла. Тарас выдохнул и начал сыпать соль в котел, но руки у него дрожали. Я взяла ложку, зачерпнула щи и попробовала. Солено. Хорошо.

— Тарас, — сказала я. — Если кто войдет в кухню без моего слова и без ключницы, бей по рукам. Лавкой.

Он кивнул. Я вышла во двор, и под липой стоял Радан Крей, и его правая рука висела плетью, синяя до запястья. Он смотрел на меня, и я видела, что он слышал каждое слово через открытое окно. Его левая ладонь поднялась, но не коснулась меня, а легла на нагретый солнцем камень ограды.

— Марьяна, — сказал он тихо.

Я остановилась в двух шагах от него, потому что впереди был нотариус, а позади был муж, и сейчас не время для нежности, которую я видела в его глазах и которую он не имел права мне предлагать.

— Ключ от покоев, — сказала я. — Я не могу его отдать, пока он не войдет в ворота. И я не могу его не отдать, потому что без второго ключа казна закрыта. Мне нужно, чтобы ты стоял у ворот, когда он войдет, и был свидетелем того, что он потребует. Только свидетелем.

— Буду, — ответил он.

Я кивнула и пошла к калитке, но он окликнул меня.

— Марьяна. Камень показал тебе печать ставки на доверенности Лары. Это значит, что ставка знала о его возвращении раньше меня. Это значит, что муж торопится не к тебе. Он торопится к кредитору.

Я обернулась. Его синяя рука дрогнула на камне.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому сегодня я еду в палату без тебя. И прошу тебя не стоять у калитки.

Он качнул головой дважды, и во второй раз его пальцы разжались. Это было больно согласием. Я развернулась и пошла к калитке, и амулет под рубашкой гудел ровно, как маленькое чужое сердце.

Дорога до города шла через вырубку, и колеса телеги стучали по корням, как чужие костяшки в дверь. Я сидела на передке, серое дорожное платье прятала под плащ ключницы, а на коленях лежал кожаный мешочек с серебром. Тридцать две монеты, две из них клейменые мастером Гржешко. Я отодвинула их к краю мешочка и не прикасалась пальцами без ткани.

Плащ пах лошадиным потом, дымом и чужим хлебом. Под ним амулет на поясе лежал ровно и холодно, и я привыкла к его весу, как к новой монете в кошельке, которую жалко тратить и нельзя вернуть.

На выезде из вырубки Ирма окликнула кучера и передала мне через борт связку ключей на грязной ленте.

— Ключница от хозяйственного крыла, — сказала она. — Если в замке что-то случится, кашевар Тарас знает, что открывать только по твоему слову.

Я взяла связку, и металл был холодным, почти чужим. Где-то в замке сейчас стоял Радан Крей с синей рукой и смотрел на ворота, ожидая мужа, который еще не приехал. Я сказала ему не стоять у калитки, и он согласился болью.

— Если муж войдет раньше, чем я вернусь, — сказала я кучеру, не оборачиваясь к Ирме, — кашевар кормит гарнизон, ключница открывает подвал, поверенного мужа в покои не пускать. Если Радан Крей попросит воды, дай ему воды. Если попросит хлеба, испеки хлеб, но не из его монет.

Ирма кивнула. Ее лицо было таким же, как у часовой стрелки в полдень, ровным и без иллюзий.

— Хозяйка, — сказала она негромко. — Лара Вельская не уйдет. Она поставит сундучки у двери и сядет на лавку, и будет сидеть, пока не вернется лорд Велет. У нее доверенность.

— У нее печать ставки, — ответила я. — Не палаты. Это другая бумага и другой свидетель.

Ирма отступила от телеги, и колеса снова стукнули по корням. Город открылся за поворотом, серый, низкий, с башней палаты печатей над крышами, как чужой палец, указывающий на меня.

Я сошла у западного крыльца, где камень был стерт тысячами подошв. В приемной палаты пахло сургучом, старым деревом и тем особым холодком, который бывает в местах, где чужие слова становятся чужими деньгами. За столом нотариуса сидел мужчина с пером в чернилах и смотрел на меня так, как смотрят на женщину в сером платье, которая пришла без сопровождения и без серебра в волосах.

— Имя, — сказал он, не поднимая глаз.

— Марьяна Лорен, временная хранительница замка Лорен, — я положила мешочек на стол, рядом копию реестра с печатью драконьей лапы. — Прошение. Долг по закладной замкового луга на имя Круша Вельского, оформлен за полгода до войны, признать личным обязательством лорда Велета Лорена. Свидетель — Радан Крей, драконий генерал, печать ставки на реестре.

Нотариус впервые посмотрел на меня, потом на монеты. Его перо замерло над бумагой.

— Радан Крей, — повторил он, и я услышала, как слово упало на стол, как маленькая тяжелая монета. — Вы понимаете, что это публичное обвинение против мужа?

— Я понимаю, что это публичное признание долга, — ответила я. — Долг лежит на замке, пока заложен луг. Муж вернулся в замок. Долг перестал быть моим.

Нотариус отодвинул монеты к краю стола, как я утром отодвинула клейменые. Его глаза остановились на двух из них, и я увидела, как он понял. Серебро офицеров ставки, жалованье за два месяца. Не обоз. Личное.

— Генерал знает, что вы называете его свидетелем? — спросил он.

— Генерал передал мне эти монеты и эту копию, — сказала я. — Он знает, что я еду в палату. И он не поехал со мной, потому что это не его дело. Это мое.

Нотариус записал имя свидетеля, медленно, как если бы перо было чужим пальцем. Потом посмотрел на копию реестра и положил рядом с ней чистый лист.

— Реестр заверен печатью ставки, — сказал он. — Для палаты этого мало. Нужна либо