единственными звуками были эхо двигателя, рычащего среди холмов, да пронзительные крики песчаных скатов, реявших над открытыми устьями рифов, подобно страшным ангелам.

Примерно полмили мы ехали по дороге, которая, словно окаменевшая змея, извивалась над рифами. Наш разговор становился все более сиюминутным и совсем затихал, возобновляясь только тогда, когда мы начинали спуск по неглубокой долине. Несколько абстрактных скульптур стояли у обочины дороги. Когда-то они были звуковыми, реагируя на скользящий поток воздуха от проезжающих машин серией предупреждающих vibrato, но наш «линкольн» проехал мимо них непризнанным.

Внезапно за крутым поворотом рифы и пики исчезли, и перед нами простерлось обширное внутреннее песчаное озеро с бунгало на берегу. Обрывки легкой дымки нависали над дюнами, как разлохмаченные облака. Покрышки мягко рассекали багряный песок, и вскоре мы поравнялись с чем-то, что казалось краем огромной шахматной доски из черных и белых мраморных квадратов. Появились новые статуи – или занесенные целиком, или просто опрокинутые тяжестью песка.

Глядя на них сегодня днем, я не в первый раз почувствовал, что весь ландшафт смешан с иллюзией, что по нему, как брошенные галеоны, дрейфуют громады сказочных снов. Когда мы шли по дороге к озеру, руины бунгало приветствовали нас по левую сторону. Террасы и балконы были пустынны, а некогда мраморно-белая поверхность обрела безжизненную желтизну. Лестницы резко обрывались посреди пролета, полы напоминали провисшие палаточные тенты.

В центре террасы на том же месте, где мы оставили их днем раньше, стояли ширмы, зодиакальные символы которых сверкали подобно змеиной чешуе. Мы подошли к ним, щурясь под палящим солнцем. В течение следующего часа мы играли ими в игру, двигая их по запутанной траектории, снуя туда-сюда по гладкому мраморному полу.

Никто не смотрел на нас, но в какой-то момент мне показалось, что я вижу высокую фигуру в синем плаще, спрятанную в тени балкона второго этажа.

– Имеральда! – окликнул я ее, но она, даже не дрогнув, растворилась в тени зарослей гибискуса. Когда имя эхом разнеслось по дюнам без ответа, я понял, что последняя попытка выманить ее сюда провалилась.

– Пол! – окликнули меня Рэймонд и Тони от машины. – Пол, мы уезжаем!

Отвернувшись, я уставился на руины бунгало. Где-то на берегу песчаного озера слабо играла музыка, отдаваясь эхом в открытых кварцевых жилах. Сначала лишь несколько одиноких аккордов зависли в вечернем воздухе. Устойчивые tremolo походили на песни незримых цикад. Вскоре они утихли, оставив после себя только память – память о тех самых первых наших играх с ширмами здесь, о самой последней трагической партии, прошедшей в битве с механическими насекомыми, об Имеральде Гарланд…

* * *

Впервые я увидел ее прошлым летом, вскоре после того, как Хирохито навестила кинокомпания. Чарльз ван Страттен предоставил ей полную свободу действий на здешней территории. Называлась она «Орфей Продакшнз» и снимала фильмы, которые один раз громко выстреливают в финале Каннского кинофестиваля, а потом кладутся на полку – и там уже либо вызревают до шедевров, либо так и тлеют, пока их не убьет пожар или небрежность архивариусов. Спонсируют такие конторы обычно дилетанты-миллионеры, испытывающие непреодолимую тягу попробовать себя в роли Лоренцо Медичи.

Нет, люди из «Орфея» отнюдь не казались мне дилетантами. У них были и средства, и техническое обеспечение: эскадра трейлеров и съемочных павильонов, обрушившаяся на Хирохито в один из скучных августовских вечеров, напоминала авангард всадников Судного дня, а самые осторожные оценки бюджета грядущих съемок вдвое превышали ВВП какой-нибудь иберо-американской республики. Дилетантским выглядело лично для меня их пренебрежение к «массовому кинематографу» и его методам. Когда кому-то так сильно хочется показаться приверженцем высокого искусства, скорее всего, перед вами простой закостенелый сноб.

«Орфеев» щедро спонсировал Чарльз ван Страттен. На его средства должен был выйти революционный фильм с названием «Афродита–80». Поначалу нас, вовлеченных в процесс скорее невольно, забавляли самоуверенные попытки Чарльза создать абсолютный кинематографический шедевр, но позже мы усмотрели в них нечто поистине трогательное. Тогда никто из нас не знал, что творится в душе у Чарльза, что за трагедия привела его в пустыню. Мрачная Немезида, притаившаяся за съемочными декорациями, пока не давала о себе знать.

Ко времени покупки всех акций «Орфей Продакшнз» Чарльзу ван Страттену стукнуло сорок. Тихий, сдержанный, серьезный, этот отпрыск богатого банкирского рода к двадцати годам уже дважды побывал женатым – сначала на графине-неаполитанке, потом на киноактрисе, – но так и не избавился от всеобъемлющего влияния матери. Властная паукообразная карга, заседавшая в мрачном особняке эдвардианской эпохи на Парк-авеню, все стены в котором были увешаны подлинниками Рубенса и Рембрандта, овдовела вскоре после рождения сына – и, очевидно, рассматривала его как замену мужа, дарованную самой судьбой. Хитроумно манипулируя паутиной трастовых фондов и остатков наследства, она безжалостно изжила обеих жен Чарльза – актриса покончила с собой, сбросившись с венецианской гондолы, графиня сбежала с психоаналитиком, – а потом и сама умерла при неясных обстоятельствах в летнем особняке в окрестностях Западной Лагуны. Вопреки вниманию масс к семейству ван Страттен, о смерти старухи было известно мало – по официальной версии, она упала с балкона второго этажа, – но Чарльз после трагедии на долгих пять лет оставил публичные сферы. Изредка он мельком появлялся на венецианском биеннале или выступал одним из спонсоров какого-нибудь культурного фонда. В остальном же вакуум, оставшийся после смерти матери, явно поглотил его. Ходили слухи – тут, у нас, в Хирохито, – что сам Чарльз и убил ее. Этот бедный несостоявшийся Эдип отомстил за свой мифологический прообраз, когда старуха, учуяв перспективу третьего брака, Иокастой нагрянула сюда, к бунгало, и застукала отпрыска с новой возлюбленной, поймав, так сказать, на горячем.

История, конечно, пикантная, да только одного взгляда на ван Страттена хватало для того, чтобы понять – все это чушь. Пять лет прошло после смерти матери, а он все еще вел себя так, будто она следила за каждым его движением в мощный бинокль из какой-нибудь потаенной ложи. Он располнел, на лице читалась смешанная с изумлением нерешительность, как будто без матери он не был уверен в собственной личностной состоятельности.

Вскоре после прибытия в Хирохито компании «Орфей Продакшнз» ее исполнительный продюсер посетил кафе в здешнем арт-квартале, выискивая дизайнеров декораций. Как и большинство художников из Хирохито и Алых Песков, я пребывал тогда в длительном творческом застое. Оставшись здесь после окончания сезона, я томился яростным бездельем, спуская последние деньги в кафе, и уже проявлял верные симптомы «пляжной лихорадки» – апатичность и безотчетную тоску. Перспектива реальной работы была такой заманчивой, что поначалу я даже не поверил в нее.

– Они снимают «Афродиту–80», –