поваленное дерево над водой, та же заводь, та же Воронка. По всему остальному.

В прошлый раз мы ехали и разговаривали — про Аню, про детей, про мужика без памяти. В этот раз ехали молча. Не неловко — просто молча. Два человека, которым не нужно заполнять тишину.

Рыбачили тоже молча — почти. Горелов курил, я смотрел на поплавок. Снег утром выпал и уже начинал таять — на берегу он ещё лежал, белый, нетронутый. На воде — нет, вода была тёмная, спокойная.

— Клюёт? — спросил Горелов в какой-то момент.

— Нет.

— Подожди.

Я ждал.

Через час поймал одного окуня — маленького, граммов восемьдесят. Горелов поймал двух. Негусто.

— Ноябрь, — сказал Горелов. — Рыба уходит вглубь.

— Тогда зачем рыбачить в ноябре?

— Затем, — сказал он. Без объяснения. Просто — затем.

Я понял это по-своему. Затем, что нужно куда-то прийти и тихо постоять. Не ради рыбы. Ради тишины над водой, ради белого берега, ради воздуха, который пахнет ноябрём и рекой.

Мы вернулись в город к одиннадцати. Горелов отвёз меня до угла.

— Воронов, — сказал он, прежде чем я вышел.

— Да?

— Ты хорошо работаешь. — Пауза. — Для меня — этого достаточно. — Ещё пауза. — Про остальное — не моё дело.

Я смотрел на него.

Третий раз. Первый — «пока этого достаточно». Второй — «ладно». Теперь — «для меня этого достаточно. Про остальное — не моё дело».

Это был итог. Не компромисс, не договор о молчании — выбор. Сознательный, окончательный.

— Спасибо, Степан Иванович, — сказал я.

— Не за что.

Я вышел. Он уехал.

Неделя была тихой.

По-настоящему тихой — не в смысле, что ничего не происходило. Происходило: дела, протоколы, выезды, рутина. Но без Громова, без ревизоров, без Зимина в коридоре — всё это было просто работой. Нормальной, ежедневной.

Я замечал это — как замечают отсутствие шума, к которому привык. Что-то перестало давить. Не всё, не навсегда — дело только начиналось в судебной своей части, впереди была долгая история. Но давление конкретной недели, конкретного момента — ушло.

Кража в Заречном — нашли за полдня. Хулиганство у пивной на Кировой — стандартный протокол. Потеряшка — мальчик семи лет, заигрался во дворе, мать нашла сама, пока мы ехали. Жалоба от соседей на шум — пришли, поговорили, разошлись.

Обычные дела. Маленькие.

Гриша был прав: за каждым стоит живой человек.

Я думал об этом — между делами, в паузах. Думал о том, что за два месяца это стало понятным иначе. Не умом — как-то глубже. Сёмин убил соседа сковородкой — за этим стояло три заявления, которые Крюков похоронил за три рубля в месяц. Зоя из ЖЭКа передавала адреса — за этим стоял бывший муж, который держал её в страхе. Котов воткнул нож из-за ревности — и Горелов сказал «семейное дело», а я злился. Злился правильно.

Маленькое дело — это тоже дело.

В четверг я зашёл к Митричу. Не по работе — просто зашёл. Принёс бутылку — на этот раз нормальную, не «Жигулёвское», а что-то лучше. Митрич одобрил.

Мы сидели. Он рассказывал городские новости — как всегда, много и обо всём. Я слушал.

— Слышал про Фельдмана? — сказал он в какой-то момент.

— Что именно?

— Уехал. Насовсем, говорят. Не вернётся.

— Откуда знаешь?

— Соседка у него на кафедре работает, лаборанткой. Говорит — объявили вакансию. Постоянную. — Митрич отпил. — Значит, не временная командировка. Насовсем.

Я кивнул. Достал блокнот — тот, что всегда в кармане. Записал: Фельдман И. Л. — вакансия постоянная. Не вернётся. Ноябрь 1979.

Убрал блокнот.

— Жалеешь? — спросил Митрич.

— О чём?

— Ну, что уехал. Ты же интересовался им.

— Интересовался, — согласился я. — Но это другая история. Не моя.

— Чья?

— Не знаю пока.

Митрич посмотрел на меня — с тем хитроватым прищуром, который у него был, когда он понимал больше, чем показывал.

— Том два, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Ну, — он пожал плечами, — у книг бывает том два. Когда история не кончается.

Я смотрел на него секунду. Потом — неожиданно для себя — усмехнулся.

— Умный ты, Митрич.

— Да, — согласился он без ложной скромности. — Просто незаметно.

Мы допили. Я встал, попрощался.

— Воронов, — сказал Митрич.

— М?

— Ботинки нашёл?

— Нашёл. На рынке, через Семёныча.

— Хорошие?

— Нормальные. На зиму хватит.

— Хорошо, — сказал он. — Иди.

Маша.

Я думал о ней в пятницу вечером — без повода. Просто сидел у себя в комнате, смотрел в потолок, и она появилась. Как появляется что-то знакомое — узнаваемо, без усилия.

Восемь лет. Первый класс. Прописи, буквы, счёт до ста. Зоя рядом, помогает.

Я думал о Кузнецове — мужике, который стоял у подъезда и смотрел на окна своей дочери. Тоже восемь лет. Тоже первый класс, наверное. Суд дал ему право — каждые выходные. Бывшая жена не даёт.

Разные ситуации. Одинаковое расстояние.

Он хотя бы знал, что дочь там. Видел свет в окне. Мог позвонить в дверь — и даже если не открывали, мог стоять рядом.

Я не знал, где Маша сейчас. В смысле — знал: Москва, у Зои, всё нормально. Но не знал — что она делает в эту секунду. Смеётся ли. Плачет ли. Думает ли обо мне — или уже нет, потому что объяснили как-то, что папа умер в аварии, и она приняла это с той детской практичностью, которая одновременно пугает и успокаивает.

Я не чувствовал острой боли.

Это было странно — и не странно. Нина Васильевна говорила: привыкаешь жить рядом с этим. Вера говорила: привыкаешь. Одно слово — разные контексты, одна суть.

Расстояние стало нормой.

Вернуться — некуда физически. Тело умерло. Или — можно как-то? Я не знал. За три месяца не нашёл ответа — не потому что не искал, а потому что здесь не было никаких инструкций. Никто не объяснял, как это работает и работает ли.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом честно.

Хотел видеть Машу — да. Хотел, чтобы она знала, что я жив — да. Хотел обратно в свою жизнь, в свой город, в свои привычки — нет. Или не так сильно, как должен был бы хотеть.

Горелов стал своим.