— Отлично.

— Ничего не отлично.

— Для меня — да.

— Леди.

— Не начинай. Мне нужно с ним говорить именно сейчас. Пока он еще не успел убедить себя, что подменная клятва — это просто допустимая форма старого ритуала ради общего спокойствия.

— А вы думаете, он попытается?

— Он мужчина, выросший внутри власти. Конечно, попытается. Даже если сам уже чувствует, что почва под ним врет, ему все равно захочется назвать это чем-то более выносимым, чем прямое вмешательство в его память и волю.

Нира побледнела.

— Вы собираетесь сказать ему это прямо?

— Да.

— Это может плохо кончиться.

— Уже слишком многое плохо кончилось до того, как я начала говорить прямо.

Кабинет Кайрана находился в северной части главного крыла, рядом с внешней галереей, откуда зимой было видно почти весь внутренний двор. Он не любил роскошь в тех местах, где работал. Я помнила это еще с тех времен, когда мне вообще позволялось помнить о нем не через боль. В его комнате всегда было больше камня, чем бархата, больше книг и карт, чем украшений. Стены темные, стол широкий, окна высокие, огонь в камине обычно ниже, чем нужен для уюта, но достаточно для работы. Я знала это слишком хорошо и ненавидела себя за то, что знала.

Когда я подошла к двери, страж снаружи дернулся, но не преградил путь. Уже научились. Я даже не стала спрашивать разрешения. Просто вошла.

Кайран стоял у стола, склонившись над каким-то раскрытым списком. Услышав дверь, поднял голову и сразу понял по моему лицу: я пришла не ругаться по привычке. Не за новой сценой. За чем-то хуже.

— Элинар.

— Да.

— Уже поздно.

— Для вежливости — да. Для правды как раз самое время.

Он не ответил сразу. Просто отложил перо.

— Что ты нашла теперь?

— Клятву.

Его взгляд стал тяжелее.

— Какую?

— Настоящую. И ту, которую зачитали вместо нее.

Молчание в комнате изменилось. Из обычного — в опасное.

— Объясни.

Я подошла ближе и положила на стол лист с переписанными строками. Он опустил взгляд. Читал быстро, но я видела, в каком месте его дыхание сбилось. На словах «слово “истинная” избегать». На замене полного ввода в память рода внешним признанием к месту и имени. На пометке про сопротивление огня.

— Где ты это взяла? — спросил он очень тихо.

— В часовне. В рабочей тетради жреца. В шкафу, куда, видимо, предполагалось, что полезут только те, кто слишком любит быть убитыми за любопытство.

Он дочитал до конца. Не сел. Не выругался. Даже не отбросил лист, как сделал бы раньше. И именно это было страшнее.

— Значит, — произнес он медленно, — в день обряда нам читали не полную связку.

— Да.

— И меня подвели к слову “избранная” заранее.

— Да.

— И если бы прозвучал полный текст…

— Все вышло бы иначе.

Он поднял на меня глаза.

— Насколько иначе?

— Достаточно, чтобы либо огонь отказал открыто при всем дворе, либо вы не смогли бы произнести нужное имя так спокойно. Или не то имя.

Он смотрел на меня, и я почти физически ощущала, как в нем ломается еще одна подпорка. Не быстро. Не красиво. Медленно, мучительно. Как ломается кость, по которой долго шла незаметная трещина.

— Они дали мне чужой текст, — сказал он.

— Да.

— И я не заметил.

— Нет.

— Ты заметила бы сразу.

— Если бы стояла ближе и слышала каждую строку — да.

Он коротко, зло усмехнулся без веселья.

— Именно поэтому тебя и держали в стороне.

— Наконец-то.

Он отошел от стола и уперся ладонями в край камина. Я видела этот жест раньше. Так он держал себя, когда гнев был уже слишком близко к поверхности, а выпустить его некуда. Но сейчас в нем было что-то еще. Не просто ярость. Пустота. Будто с очередной строкой он начинал понимать: дело не в одном неверном выборе, не в одной уступке роду, не в одном жестоком решении. Кто-то очень долго готовил вокруг него мир так, чтобы нужная реальность казалась естественной.

— Скажи мне честно, — произнес он, не глядя на меня. — Ты давно уже думаешь, что со мной это сделали намеренно?

— Да.

— С какого момента?

— С того, как вы назвали меня именем, которого не должны были помнить.

Он закрыл глаза на секунду.

— Лина.

Это имя в его голосе прозвучало уже не как случайная оговорка. Как проверка самого себя о собственную боль.

— Да.

— И ты сразу решила, что у меня не просто плохая память.

— Нет. Сначала я решила, что у вас слишком удобное незнание. А потом башня показала мне женщину из прошлого, у которой было то же самое.

Он резко открыл глаза.

— Покажи.

— Что?

— Записи из башни.

— Нет.

— Элинар.

— Нет, Кайран. Не сейчас. Сначала вы ответите мне на один вопрос.

— Какой?

Я подошла к нему ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы он понял: я не уступлю.

— Где у вас первое пустое место? Не вообще. Не абстрактно. Первая дыра. В каком воспоминании вы впервые почувствовали, что не можете дотянуться до чего-то, хотя должны?

Он молчал.

Я ждала.

— Не знаю.

— Лжете.

Он поднял голову.

— Нет.

— Тогда вы просто боитесь смотреть туда до конца.

— Возможно.

— Хорошо. Бойтесь и смотрите.

Он сжал зубы.

— Ты думаешь, я не пытался?

— Нет. Думаю, вы пытались так, как вам было безопасно. В пределах того, что можно потом объяснить усталостью, давлением, долгом рода и прочими удобными мужскими словами. А мне нужен момент, который вы не можете объяснить ничем, кроме вмешательства.

Он смотрел на меня долго. Потом отвернулся к огню.

— Есть один.

Я ничего не сказала. Просто ждала.

— Зимняя охота три года назад, — произнес он наконец. — После возвращения. Был вечер. Ты вошла в малую галерею. Я точно это помню. Помню, что ты что-то сказала… нет, не сказала…

Он нахмурился.

— Ты была зла. Или ранена. Нет.

Он резко провел ладонью по лицу.

— Я помню все вокруг. Свет. Запах мокрой шерсти. Твои волосы. Плащ. Но не помню, что между нами тогда произошло. Вообще. Только знаю, что после этого несколько дней не мог