юноша не мог просто лежать рядом: он то ласково поглаживал её руки и ноги, то дотрагивался до румяного лица, то тянулся за поцелуем. Школьница недоумевала: почему ей с Имиром так душевно, почему хочется быть откровенной и рассказывать про наболевшее, смеяться, шутить, болтать о всяком, но при этом нет никакого желания близости? Настолько искренней в беседах она не была даже с Пашей, а с Сэро – тем более.

Люба понимала, что, пока вредничала и избегала отличника, всё же изголодалась по их открытым диалогам, в которых между ними было столько поразительного единения, что не хотелось расставаться. Но страстность юноши и его неуёмная жажда близости отравляла девичье нутро. Сдаваясь в аренду любвеобильному парню раз за разом, Поспелова изображала то, чего не было, надеясь, что вот теперь Имир, наконец, пресытится и прекратит её осаждать, но нет. Юноше хотелось ласки, ей – разговоров, и эта разница, замолчанная да припрятанная, образовывала невидимую трещину, которая рано или поздно должна была дать о себе знать.

– Пока, любимый! Мне будет очень тебя не хватать! – сладко промурлыкала девочка Ибрагимову, уходившему от неё через огороды с наступлением сумерек, и получила чувственный поцелуй напоследок. На следующее утро Имир уехал в Турцию, а тихоня начала снова мучиться от страха и подозрений.

«Любимый, блин?.. Любимый?!.. Врунья! – выругалась Поспелова, подняла копну выдранной с грядки лишней морковки и понесла уткам. – Почему я такая трусливая?!.. Каждый раз пасую! Ну что сложного сказать, что он мне не нравится?! Почему ссусь?!»

«Потому что встряла по самые гланды, – вкрадчиво прошептал внутренний голос со знакомыми ехидно-хулиганскими нотками. – Потому что тебе нравится Сэро. По сердцу – этот шалопай, а не Имир, который служит в качестве затычки, чтобы поныть да поболтать. Тебе стрёмно, что ты, как половая тряпка, сначала влезла между братьями, потом застряла, а теперь сопрела и воняешь. Охотишься за одним, а ложишься покорненько под другого и брешешь в глаза, брешешь! Удивительно. Оба Ибрагимовых на одно лицо, но такие разные! Ничего похожего, правда?.. Можешь сколько угодно представлять, что тебя вместо Имира целует Сэро, только реальность не изменится. И когда всё вплывёт, лучше откопай заранее могилу поглубже, чтобы помирать от позора не так страшно было».

Утки, кряхтя и неуклюже переваливаясь, быстро растащили незрелую крохотную морковку. Люба, пребывая в ступоре, наблюдала за ними невидящим взором. А потом глаза её налились слезами, и школьница, стоя подле серой паутины, свисающей с пыльных балок птичьего навеса, беззвучно расплакалась, крепко придавив правой рукой раскрывающийся в гримасе рот.

Глава 17

Старшие Поспеловы с наступлением июля стали чернее грозовой тучи и страшнее урагана.

У Василия обнаружили злокачественные опухоли третьей стадии сразу в нескольких органах: печени, лёгких и почках – и вдобавок к ним множество мелких метастаз. Медкомиссия дала мужчине третью группу инвалидности вместо второй без объяснения причин, что отразилось на размере его пенсии.

Александра рвала и метала от обиды: несправедливое решение по группе мужа больно ударило по её внутреннему мерилу справедливости. Но ещё больнее женщине было от размера пенсии, что насчитал родимый Пенсионный фонд ей самой.

– Тридцать пять лет жизни отдала железной дороге! – кричала мама, гневно бороздя зал по кругу, на пике эмоций перемещаясь от одного дивана к другому. – Сволочи! Ворьё! Скоты продажные! Хапуги! Никак не наворуются, не напьются крови люда рабочего! Насчитать мне, ревизору, пенсию в размере десяти тысяч! Как возможно?! Да в этой сумме и четвёртой доли моей средней зарплаты за все годы труда нет! Разве можно прожить на такие деньги?! Получать пенсию, мне, финансисту, человеку с высшим образованием, наравне с уборщицей!

– Да-а-а! – протяжно вздохнул Василий Михайлович, подперев задумчивое небритое лицо рукой. – Дожили мы, Шура! Как говорится, «почёт и уважение»! Пустой звук, а не слова. Мы, старики, – отработанный мусор. Выжатый до последней капли и никому не нужный.

Люба тревожно молчала, сидя в кресле подле отца, и переводила боязливый взгляд с одного родителя на другого.

– На пенсию не проживём. – Григорьевна испустила выдох, одновременно полный и скорби, и негодования. – Мне одной этой хамской, унизительной подачки от государства не хватит, чтобы прожить нормально, а уж чтобы втроём!.. Нет, ну это ж надо! Ты всю жизнь на подъёмном кране проработал за маленькую зарплату, я – сначала ревизором за огромный оклад и солидную премию, потом в товарной кассе не обижена была. А размер выплат у обоих одинаковый! Гроши, Вася, гроши!.. Как же так?!

– Не знаю, Шура, не знаю.

– Как Любу содержать?!.. Её, молодую-зелёную, ещё воспитывать и воспитывать! Одиннадцатый класс впереди, экзамены, поступление! На пенсию столько расходов не потянем!

– Не потянем, конечно, Шура! Поэтому будем и дальше работать. Со станции никто нас не гонит. Мне с третьей группой трудоустройство позволено. Ты хороший финансист, даже незаменимый…

– Незаменимый, щас!.. Начальничку нашему малохольному это, Вася, расскажи да Тоньке-проститутке! Спят и видят, как меня из кассы убрать! Кляузы пишут, всякую дрянь подкидывают. Идиоты!.. А кто же за них, болванов и бездельников, работать будет?! Я им так и сказала, глядя в глаза! У Тоньки финансового образования нет, она по блату, за красивые глаза на ж/д попала, а Сергей, алкаш, перспективным когда-то руководителем был, да вконец обабился и спился. Думают оба, что я им воровать мешаю!.. Эх, дубины! Наоборот, покрываю, отчёты качественно выполняю, до глубокой ночи каждый день дебет с кредитом свожу, чтобы они за решётку не загремели, да им и невдомёк!.. Жалко Серёгу-дурака! Молодой-глупый! Тоньку-шлюху и других вертихвосток-подхалимов слушает, вместо того чтобы управлять станцией да за распустившимся коллективом следить! Всё не нахапаются, жадные ряхи, всё не наворуются!

Умная женщина как в воду глядела: через несколько лет после её увольнения многочисленные неопрятные махинации с финансовыми документами быстренько всплыли на поверхность. Начальника сняли с поста за профнепригодность и отправили в тюрьму, где мужчина просидел больше десяти лет, а вышел вконец потерянный и разбитый. Напарницу Антонину, любительницу сплетен и козней, уволили следом за проворовавшимся руководителем и остальным коллективом, пойманным с поличным. Больше в родном городе Тоня устроиться нигде не смогла.

– Шура, мы справимся! – ласково поддержал Поспелов уставшую от тревог жену. – Одиннадцатый класс протянем, а там Люба поступит, может, стипендию получать будет. Она у нас умница, всегда хорошо училась! Главное, мне раньше времени на тот свет не откатиться…

Последнюю фразу Василий произнёс тихо, еле заметно, и Александра, метавшаяся от нервов из одного края зала в другой, его не услышала. Зато услышала рядом сидевшая дочь.

Люба сжалась в