так позиционировал). Здоровенный, крепкий детина, сынок какого-то важного партийного чина — то ли третьего секретаря райкома, то ли крупной комсомольской шишки. Абрамов зажал в углу нашу новенькую платиновую блондинку. Он по-хозяйски положил тяжёлую лапу ей на плечо и что-то втирал с самым самоуверенным видом. Девчонка явно чувствовала себя не в своей тарелке и пыталась отстраниться.

Я притормозил и повернулся к ней:

— Проблемы?

Она быстро посмотрела на меня и коротко кивнула.

— Абрамов, руку убрал, — спокойно сказал я.

Тот медленно повернул ко мне свою упитанную физиономию. В его маленьких глазках отразилось искреннее недоумение.

— Пахомов, тебе чего надо? — борзо процедил он. — Ты чего к нашим девчонкам лезешь?

— Абрамов, «твои девчонки» — это твоя правая и левая рука, — ровно ответил я, даже не повышая голоса. — Я не знаю, как ты там привык себя ублажать, а от неё отойди. И руку сними.

Тяжёлая туша Абрамова начала медленно разворачиваться ко мне. Боже, от него ещё и воняло кислым потом — видимо, физкультуру этот «лев» любил больше, чем душ.

— А то что?.. — начал он, замахиваясь.

Договорить он не успел. Я резко ушёл корпусом в сторону, разрывая дистанцию, и коротко, по-военному точно пробил ему снизу вверх прямо в диафрагму.

— Хэх... — глухо выдавил Абрамов.

Его глаза мгновенно округлились, он согнулся пополам и мешком повалился на колени, судорожно пытаясь поймать ртом воздух.

Ну а как он хотел? Я три месяца в тайге бок о бок с двумя кадетами КГБ дрался за место под солнцем. На нашей «практике» они метелили меня нещадно. Правда, били аккуратно и любя — исключительно по печени и животу, чтобы следов и синяков не оставалось. Фиг кому докажешь, что тебя прессуют. Мне тогда пришлось научиться двум вещам: во-первых, всегда быть начеку, а во-вторых, огрызаться по полной программе. Крав-мага в сочетании с армейской подготовкой творит чудеса. Под конец нашей таёжной смены мы с комитетчиками даже сдружились, хотя лупить друг друга на тренировках так и не перестали.

Я наклонился к хрипящему Абрамову:

— Ты дыши, Абраша, дыши. Но если ещё раз полезешь к девчонке — я тебе такие весёлые песни устрою, на всю жизнь запомнишь. Кивни, если понял.

Абраша не кивал. Ему было не до кивков — он просто отчаянно пытался сделать хотя бы один вдох.

— Пошли, — тихо сказала блондинка, коснувшись моего локтя. — Он всё понял.

И вот теперь, сидя за партой на уроке французского и задумчиво вертя в пальцах шариковую ручку, я понимал, что только что собственноручно создал себе ещё одну проблему. На моём пути нарисовался очередной злобный враг, да ещё и с влиятельным папашей за спиной. Слишком быстро я включил «взрослого».

Дверь класса с грохотом приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная голова дежурного:

— Пахомова к директору! Срочно!

Я тяжело вздохнул и положил ручку на тетрадь. Ну кто бы сомневался...

Шагая по гулкому коридору к кабинету директора, я лихорадочно соображал. Ладно, Абраша уже успел накатать телегу. Быстро он, ничего не скажешь. И главное — сидит небось сейчас там, борзый такой, и даже не боится прослыть стукачом. Парень, ты что, бессмертный? На этих улицах за такое здоровье теряют быстрее, чем авторитет.

Я толкнул тяжёлую дверь, вошёл и... замер.

У окна никого не было. Ни директора, ни заплаканного Абраши. А в глубоком кожаном кресле хозяина школы, закинув ногу на ногу, сидел дядя Серёжа.

Твою маму... Ты, Серёжа, моё персональное проклятие. Мне ещё только в школе не хватало светиться рядом с КГБ. Если пацаны увидят — всё, клеймо стукача на всю жизнь обеспечено, от этого потом вовек не отмоешься.

— Садись, Пахомов, — не оборачиваясь, бросил он. — Времени мало, тебе ещё на урок возвращаться.

Я молча присел на край стула для посетителей.

— Знакомься, — дядя Серёжа бросил на стол тонкую папку. — Твой подопечный. Позывной — «Ученик». Требования простые: научить всему, что знаешь и умеешь сам. Начиная от твоих хвалёных таёжных приёмов и заканчивая тем, как с девками знакомиться и за задницу их правильно щупать. Срок — до конца этого учебного года.

Я смотрел на него и диву давался. Вот как у них, в Конторе, всё просто устроено. Пришли, нагнули, озадачили — и всё на халяву. Словно я им обязан по гробовую доску.

— А можно вопрос? — спокойно спросил я.

— Да. Но только по делу.

— По делу. У меня в этой вашей игре какое погоняло? Ну, или позывной, если по-научному.

Лицо дяди Серёжи вдруг расплылось в широкой хищной улыбке. В его глазах вспыхнул тот самый казённый огонёк превосходства, который так любят демонстрировать люди в погонах.

— А у тебя, Пахомов... — он протянул это с явным удовольствием. — Мы тут собрали на тебя информацию. Подняли архивы. Оказывается, ты у нас на четверть еврей. Хотя, как по мне — так все сто процентов. Так что позывной у тебя соответствующий. «Жидёнок».

Я заставил себя не отводить взгляд. Смотрел на него в упор, сверлил глазами эту сытую физиономию. Он что, всерьёз решил меня этим дешёвым антисемитизмом пронять? Показать, кто здесь хозяин жизни, а кто грязь под ногтями?

— Я своей четвертью горжусь, — ровно, без тени обиды ответил я. — И русской половиной горжусь. И украинскими корнями тоже. Меня это вполне устраивает.

Я выдержал паузу, чувствуя, как внутри закипает холодная расчётливая злость, и нанёс ответный удар:

— Тогда у меня тоже вопрос по делу. А у вас какое погоняло в Конторе, товарищ офицер? «Офицер-валютчик»?

Вся сытая издевательская улыбка сползла с лица дяди Серёжи мгновенно. Как вода с гуся. В кабинете повисла такая тяжёлая звенящая тишина, что было слышно, как на стене тикают старые часы.

А что он хотел? Думал, я обычный шестнадцатилетний сопляк, которого можно пугать ИВС и статьёй?

Всю эту схему я просчитал ещё тогда, в камере, когда у меня было время подумать. Как так получилось, что Вопила потерял и рубли, и доллары, на которые пытался кинуть людей, а вся его подпольная контора вдруг за один день стала известна КГБ? Они-то, наивные чукотские юноши, думали, что я проглочу их сказочку. Мол, Вопилу повязали настоящие дружинники, он тут же «раскололся как кокос на солнце» и сдал меня с потрохами.

Ага, держи карман шире.

На первой же официальной встрече я выдал дяде Серёже