от Торвейг деревянным мечом, высказал брату, что, мол, справедливые боги явно по недосмотру наделили сестру силой. Могли бы получше подумать, кому родиться берсерком: храброму воину или сопливой девчонке. Осторожный Виглаф не стал спорить. Если бы братья узнали, что Торвейг еще и оборотень…

Финка неуверенно подняла руку. Зверь замер на месте, вздыбив шерсть на загривке. Только бы не бросилась!

– Торвейг, это я, Рансу! – Девушка с трудом унимала дрожь в голосе. – Торвейг, возвращайся! Возвращайся обратно!

Медведица глухо заворчала, ее мышцы напряглись, когти ушли в землю. Рансу не выдержала, зажмурилась. А когда открыла глаза, ее подруга была уже в человеческом облике. Голая, растрепанная. И плакала.

Возвращались молча. Торвейг, кутаясь в плащ финки, зло утирала слезы, шмыгала носом, ругалась вполголоса. Потом откашлялась, тряхнула рыжей гривой, высморкалась в два пальца.

– Рансу, я тебя так и не спросила… Почему ты так не хотела к ярлу Сигвату? Ведь не он напал на твоих родичей, это сделал мой отец. Сигвата матушка принимает, он в свое время сватался к ней.

– Духи сказали мне, что Сигват злой человек. Он богат, знатен и уважаем, но его сердце точит обида и зависть.

– Какая обида?

– Я не знаю, – развела руками финка.

– Рансу. – Торвейг вздохнула. – Если хочешь, возвращайся домой. Отец попросит какого-нибудь купца, что пойдет в ваши края, отвезет тебя. Видишь, как я…

– Торвейг. – Финка остановилась. – Я сирота. И родных не осталось.

Не осталось никого, так говорили люди. Сколько Рансу себя помнила, она жила у старика-шамана, высокого, худого как щепка, с длинными седыми волосами. Шаман говорил непонятное, но был добр к Рансу. Когда девчонка подросла, старик стал учить ее говорить с духами, разбираться в рунах, а самое главное – смотреть и слушать. Море, людей, деревья и скалы.

– Я не хочу домой. Я хочу следовать за тобой, куда бы ты ни отправилась, я хочу увидеть мир. И потом… не у каждой финской девчонки в подругах берсерка-оборотень.

Торвейг возмущенно сверкнула глазами, а потом рассмеялась в голос. Они долго сидели на траве, глядя в высокое летнее небо. Звезды сверкали остро и холодно, как клинки валькирий, пахло вереском и свежескошенной травой. Торвейг думала о том, как изменилась ее жизнь за последние полгода. Совсем скоро отец снарядит боевые корабли… может быть, Рагнар не откажется взять ее в поход? Он прикажет Торгриму с Эгилем выковать Торвейг доспехи и меч, а когда начнется морской бой, девушка первая спрыгнет на палубу чужого корабля. Даром, что ли, каждый день отцовские воины гоняют ее по бревну, заставляют по сто раз спрыгивать с него и запрыгивать обратно? Она будет неукротимой и отважной, как настоящая валькирия, получит свою долю военной добычи, а потом все скальды будут петь у очагов о подвигах дочери Рагнара… А потом – не скоро, конечно же! – когда придет время умирать, Торвейг встанет у ворот Вальгаллы, где, наверное, уже будет пировать отец, встанет, как равная. И улыбнутся ей красавицы-валькирии, сам Один, верно, ухмыльнется в бороду и даст ей место за своим столом рядом со славными воинами.

Рансу спокойно сидела рядом, подобрав под себя ноги. Когда Торвейг пыталась так сидеть, у нее затекали все мышцы, а финке хоть бы что. Подруг у Торвейг никогда не водилось: в Винтерхейме почти не было девочек ее возраста, только рабыни. С Мерет дочь Рагнара так и не поладила, к вящему огорчению матери. Мерет была веселой и подвижной, как солнечный зайчик, весело смеялась, плясала до упаду. Ей все улыбались, даже вечно хмурый Вигмарр. Да что греха таить, даже Гуннхильд как-то сказала Силье, что, мол, дочери не помешало бы брать пример с Мерет, глядеть повеселее, с замужеством бы быстрее сладилось. Торвейг слышала. Но это давно было, еще до того, как она стала берсеркой.

После того подслушанного разговора Торвейг на цыпочках вышла во двор, ушла в кузницу и долго-предолго смотрелась в отполированный шлем, сравнивая себя с дочерью Сигвата. Повздыхала, поплакала немного. Мерет обладала удивительными зелеными глазами, которые на солнце казались совсем светлыми. Когда она опускала ресницы, на нежные щеки ложилась тень. Еще у Мерет были медового цвета косы, стройный стан и легкая поступь. Торвейг ничем таким похвастаться не могла. Дочь Рагнара была рослой, как он сам, широкой в кости, с буйной гривой вечно встрепанных рыжих волос и громким голосом. И она была скорее задумчивой, чем веселой.

Совсем худо стало, когда девочки выросли. У Мерет отбоя не было от женихов, но Сигват-ярл не спешил отдавать дочь, она так и жила в Винтерхейме. Близнецы Рагнарссоны наперебой дарили Мерет украшения и нарядные платья, отец не препятствовал. Похоже, он был бы не против женить одного из них на дочери своего друга и доброго соседа. С Торвейг же братья общались мало, Вигмарр так вообще ее не замечал. До того самого дня, когда появилась Рансу. Хорошо все же, что она появилась.

– Рансу?

– А?

– Мы ведь не расстанемся?

– Нет, – просто ответила финка. – Я буду лечить твои раны и хранить тебя. Я увижу нож, нацеленный тебе в спину, разгляжу отраву в кубке. Пока я рядом, с тобой ничего не случится, Торвейг. Мы всегда будем вместе. Если ты меня не прогонишь. Трижды отведу от тебя Калму-смерть.

– А потом?

– А потом увидим, – вздохнула финка.

– Откуда ты знаешь?

– Так, – задумчиво сказала Рансу. И взглянула в лицо Торвейг: – Веришь мне, берсерка?

Домой они вернулись под утро, шли босиком. Гуннхильд тоже не спалось до рассвета, она сидела у окна. Увидев дочь, покачала головой. Учится сражаться, всю ночь пробегала по лесу с этой финкой, будь она неладна. Эх, вернуть бы то время, когда Торвейг смирно сидела за прялкой. Как теперь выдавать ее замуж? Слух о юной берсерке уже пошел по северным землям. Надо поговорить с Рагнаром, завтра же. Точнее, уже сегодня.

Еще финка эта, непонятно откуда взявшаяся, дочь с ней не расстается, за стол ее с собой сажает, даже спят вместе. И чаще спят на сеннике, чем в доме. Но это ладно, как похолодает да заморозки ударят, вернутся под общую крышу, к очагу. И попробуй что скажи своевольнице: сверкнет глазами, мотнет головой и замолчит, а сделает все равно по-своему, упрямой стала. А еще гордой и неуступчивой, смотрит свысока. Одеваться начала в холстину да вареную кожу, от людей стыдно, последняя рабыня носит платья наряднее. И на все упреки у вздорной девки один ответ: я, мол, берсерка, богами отмеченная, мне можно. Рагнар только посмеивался в ответ на жалобы жены. Гуннхильд отступилась было, но сейчас твердо решила настоять на своем.

Найдется ли хороший жених для Торвейг? Все же ярлова дочка, за