— Я думал, ты никогда не спросишь, — я подаюсь вперёд, упираясь локтями в стол. — Это БДСМ-клуб.

— Мм. Типа, доминанты и сабмиссивы?

Я удивлён. Откуда знает термины?

— Да. Ты знакома с БДСМ?

— Можно и так сказать, — она кривит губы в усмешке. — А ты предпочитаешь, чтобы тебя называли "господин" или "хозяин"?

Крышу сносит окончательно. То, как эти слова слетают с её губ — с этой её насмешливой интонацией, с этим вызовом в глазах — будит во мне что-то тёмное. Я хочу, чтобы она говорила это серьёзно. Чтобы на коленях. Глядя снизу вверх.

— И так, и так, — отвечаю как можно более равнодушно.

— Понятно. А вот я никогда не смогла бы быть сабмиссивом.

Несколько слов, которые расстраивают меня сильнее, чем проваленная бизнес сделка.

— Почему нет?

Я подпираю подбородок рукой, провожу пальцем по губе. Она смотрит на мой рот. Секунда — и отводит взгляд. Ага, я ей нравлюсь.

— Я не покладистая. Не принимаю ничьих приказов. К тому же, — она морщит нос, — я не нахожу удовольствия в боли.

— Удовольствие и боль — две стороны одной медали.

— Я предпочитаю оставаться на стороне удовольствия. Мне не нужно, чтобы медаль переворачивали.

— Как ты можешь знать, что тебе это не нравится, если никогда не пробовала?

— Потому что я знаю, кто я. У меня есть свои границы. И эта жизнь — за их пределами.

— Ты так говоришь, потому что у тебя никогда не было мужчины, который бы тобой управлял? Или потому что боишься попробовать?

— Ни то, ни другое. — она вспыхивает. — Я говорю, что это унизительно. Ниже моего достоинства.

— Подчиниться кому-то — унизительно?

— Нет. Но быть постоянно на положении низшего, никогда не быть равной — это неправильно. — она говорит горячо, убеждённо. — Женщины слишком долго боролись за свои права, чтобы вот так унижаться.

— Значит, дело в гордости?

— Да.

— То есть ты не считаешь, что бывают моменты, когда приходится жертвовать своей гордостью?

— Бывают. Суть в том, — она делает шаг вперёд, встаёт напротив стола, — что мной никогда не будут владеть, как вещью. Я никогда не опущусь так низко, чтобы прислуживать кому-то, кто не уважает меня как равную. Я не принимаю ничьих приказов. И никогда не буду.

Она снова скрещивает руки на груди. Фыркает.

— Ты так уверена насчёт "никогда"? — я встаю из-за стола. — Это ведь долгий срок.

— Абсолютно.

Ну, это мы ещё посмотрим.

Глава 9

Я обхожу стол, медленно, не сводя с неё глаз. Она следит за мной, как боксёр на ринге — оценивает дистанцию, ищет уязвимости. Напрягается, но не от страха. От злости. Хороший знак.

— Что ты делаешь? — рявкает она.

Я усмехаюсь. Я ещё даже не прикоснулся, а она уже кипит.

— Слушай. Я не твой типаж. То, что ты сделал прошлой ночью, было крайне неподобающе...

Я не даю ей закончить. Прижимаюсь губами к её губам, толкаю к стене, прижимаю всем телом.

Она не ожидает. На секунду теряется, и этого достаточно — её губы приоткрываются, и я проскальзываю языком внутрь.

Она на вкус — божественна. Мятная жвачка и что-то глубоко женское, тёплое. Наши языки сталкиваются. Она боец, она не сдаётся сразу. Отвечает, кусается, дразнит. Мои руки скользят по её спине, сжимают ягодицы. Сжимаю сильно, до боли, и мягкий стон поднимается из её горла, перетекает в мой рот.

Она идеальна.

Её руки зарываются в мои волосы, дёргают. Я стону, прикусываю её нижнюю губу. Она мне нужна. Вся. Прямо сейчас.

— Обхвати меня ногами.

Она не двигается. Не хочет выполнять приказ. Ждёт. Проверяет.

Я шлёпаю её по заднице — не сильно, но достаточно, чтобы звон разнёсся по кабинету.

Она ахает. И подпрыгивает. Обвивает ногами мою талию.

Приказ номер один выполнен. Я довольно улыбаюсь, утыкаясь носом в её шею.

Несу её к кушетке, укладываю, не отрываясь от губ. Целую — жадно, глубоко, не давая опомниться. Потом спускаюсь ниже: шея, ключица, ложбинка груди.

Она ёрзает. Нервничает. Нужно научить её лежать смирно.

Я целую верхнюю часть груди, провожу языком по краю топа. Она снова стонет, прикусывает губу — сдерживается. Не хочет доставлять мне удовольствие своими звуками.

Зубами стягиваю молнию на топе. Медленно, смакуя каждый миллиметр открывающейся кожи.

Её грудь — идеальна. Не маленькая, не большая. Только то, что нужно, чтобы поместилось в ладонь. Соски твёрдые, напряжённые. Её тело создано для поклонения.

Я беру в рот один сосок.

Её тело выгибается дугой, толкая грудь глубже. Моя рука играет со вторым соском — сжимает, пощипывает, дразнит.

Она всхлипывает.

Боже. Она вся дрожит. И мне это чертовски нравится.

Моя рука скользит вниз, по животу, к краю шорт. Она задерживает дыхание. Бёдра дёргаются.

Этот жест говорит мне больше любых слов: туда к ней никто не прикасался.

Никогда.

Не может быть. Она девственница? В двадцать семь лет? Чемпионка по боксу, красивая, дерзкая — и никто не был у неё между ног?

Я не хочу делать поспешных выводов. Но это всё объясняет. Её сопротивление, её страх, её агрессия.

Я продолжаю ласкать языком её сосок — грубо, посасывая, покусывая. Она громко стонет, вцепляясь в простыню. Она теряет голову от удовольствия, но всё ещё сопротивляется мне.

Я люблю вызов. Но это начинает бесить.

Отпускаю сосок, целую ниже по животу. Останавливаюсь у края шорт, целую над ними. Медленно стягиваю ткань, обнажая чёрное кружево трусиков. Она стонет, приподнимая бёдра, помогая мне.

— Нет... Прекрати...

Я провожу языком по её пупку. Она дрожит крупной дрожью. Языком ниже — по кромке трусиков. Чувствую её запах — тёплый, женский, сводящий с ума.

И тут, совершенно неожиданно, она поднимает колено. Толкает меня в грудь. Я не удерживаю равновесие, падаю на спину.

Через секунду она уже натягивает топ и вылетает за дверь.

— Какого хрена? — говорю я в пустоту.

Вскакиваю. Бегу за ней.

Глава 10

Я никогда не бегал за женщинами. Это ниже моего достоинства. Но я бегу.

Догоняю у выхода из клуба. Хватаю за руку. Она вырывается, разворачивается, и в её глазах — бешенство.

— Что тебе надо?!! Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?!

— Почему ты убежала?

— Ой, прости, — кричит она, и в голосе слёзы. — Прости, что я не одна из твоих рабынь, которых можно просто трахнуть! Я сказала тебе один раз и повторяю: я не твой типаж. То, что там произошло — был момент чистой слабости. И это больше не