вишню — Максим с Гришей заняты крышей сарая до обеда, но потом присоединятся. Вишнёвый сад гудит пчёлами и пахнет так сладко, что кружится голова. Я забираюсь на низкую скамеечку, тянусь за верхними ягодами, и в этот момент за спиной раздаётся знакомый голос:

— Так вы упадёте.

Максим стоит внизу в рубашке. Рукава закатаны и я вижу руки, которые за неделю деревенской жизни успели покрыться загаром и мелкими царапинами от работы. Скамеечка предательски качается, я хватаюсь за ветку, роняя половину собранной вишни, и он оказывается рядом раньше, чем я успеваю испугаться по-настоящему. Большая тёплая ладонь ложится мне на талию, придерживая.

— Держитесь крепче, — говорит он тихо, и его голос звучит совсем иначе, чем на планёрках.

Он помогает мне спуститься, и когда я оказываюсь напротив него, так близко, что вижу капельки пота на его виске, между нами повисает тишина.

— Соня, — говорит он тихо, впервые называя меня по имени без отчества, без должностного холода.

— Максим, — отвечаю я так же тихо, и мне кажется, что весь вишнёвый сад затаил дыхание вместе с нами.

Он поднимает руку, будто хочет убрать прядь волос с моего лица, и на секунду — на одну короткую, оглушительную секунду — я думаю, что сейчас произойдёт то, чего я боялась и хотела одновременно с той самой минуты, как впервые увидела его в переговорной полгода назад. Но тут со стороны дома раздаётся громкий голос тёти Оли:

— Максим! Гриша тебя зовёт на крышу!

Максим отдёргивает руку так резко, будто обжёгся.

— Мне нужно идти, — говорит он, и голос его снова становится ровным, деловым.

— Иди, — киваю я, хотя внутри у меня всё ещё продолжается землетрясение.

Он уходит, а я стою среди вишнёвых деревьев с корзинкой в руках, и сердце у меня колотится так гулко, что кажется, его слышно на весь сад. Пальцы, которых он коснулся, ещё горят, будто на них осталось невидимое клеймо. Я поднимаю руку, чтобы посмотреть на неё — глупо, по-детски, но иначе я не могу справиться с этим ощущением, что за одну секунду вся моя жизнь свернула на какую-то совсем другую, незапланированную дорогу. Я понимаю одну простую, пугающую вещь: месяц отдыха от боссов только что превратился в нечто совершенно, катастрофически другое. И часть меня — та самая, трезвая, разумная часть, которая полгода помогала мне держать дистанцию в офисе, — вопит, что нужно немедленно, сейчас же взять себя в руки. А другая часть, гораздо более громкая в этот момент, просто хочет снова почувствовать его ладонь у себя на талии.

Весь оставшийся день я хожу сама не своя — роняю то тряпку, то вилку за обедом, отвечаю маме невпопад, а один раз ловлю себя на том, что улыбаюсь в пустоту, вспоминая, как звучал его голос, когда он произнёс моё имя. И баба Уля, конечно же, замечает это раньше всех, окидывая меня долгим, испытующим взглядом поверх очков, от которого мне хочется провалиться сквозь пол.

6 глава

Гриша

Санёк, Димон и Вовчик оказываются на удивление отличной компанией, стоит только пережить первые полчаса, в которые они прощупывают нас вопросами:

— А зарплата у вас в городе какая?

Мы с Максимом проходим этот деревенский фейс-контроль благодаря тому, что не чураемся забить с ними гвоздь-другой и не морщимся от мутной банки самогона из багажника Вовчика.

— А ты чего к Соньке Величко присматривался на танцах? — вдруг спрашивает Димон, глядя на меня с прищуром.

— Просто заметил. Красивая девушка, — говорю я максимально нейтрально, чувствуя, как во мне закипает что-то, очень похожее на ревность к самому вопросу.

Вечером у костра на берегу речки Соня оказывается рядом со мной на бревне, я незаметно накидываю ей на плечи свою куртку, а Максим, освещённый пламенем, рассказывает историю про то, как в детстве его забодал бык, и все хохочут. Потом все расходятся парами в темноту, и Максим с Соней неожиданно остаются у костра одни, пока я показываю один аккорд на гитаре Санька в стороне.

Краем глаза я наблюдаю за ними обоими, за тем, как между ними растёт то самое напряжение, которое я и сам прекрасно знаю по себе, и внутри у меня одновременно ворочаются два совершенно разных чувства. Одно — братское, тёплое, желает Максиму того же счастья, какое, кажется, начинает потихоньку находить и он сам, вопреки всей своей ледяной сдержанности. А другое, куда менее благородное, — колется где-то под рёбрами острой, предательской ревностью, потому что я и сам, чего уж греха таить, думаю только об одной девушке, которая сейчас сидит у огня рядом с моим родным братом, а не со мной.

Соня

Деревенское «радио» работает быстрее любого корпоративного мессенджера. Уже через неделю Кристина — бойкая, симпатичная, с косой до пояса — начинает появляться у ворот дяди Толи с завидной регулярностью. А её подруга Алина переключается на Гришу с той же тактикой, только вместо яиц приносит домашнюю наливку «на пробу». Я прохожу мимо с вёдрами воды именно в тот момент, когда Кристина устраивается на скамейке рядом с Максимом слишком близко. Замедляю шаг ровно на секунду, чувствую острый, неприятный укол где-то под рёбрами и ускоряюсь, вскинув подбородок с наигранным равнодушием.

Вечером я яростно натираю посуду, будто она мне лично что-то сделала.

— Ты чего такая смурная? — спрашивает мама.

— Ничего. Просто устала.

Весь вечер что-то тяжёлое и колючее ворочается у меня внутри, будто я проглотила целую пригоршню репейника, и никакая работа по хозяйству не помогает от этого отвлечься. Позже, лёжа в постели, я честно признаюсь себе: дело не в том, что я ревную Максима к Кристине. Дело в том, что я ревную его вообще к любой, кто может открыто, при всей деревне, сидеть с ним рядом на лавочке. А я вынуждена делать вид, что мы едва знакомы. И когда я вспоминаю, как Алина носит наливку Грише, у меня внутри тоже что-то нехорошо сжимается.

Кажется, у меня серьёзная проблема. И имя ей — не один мужчина, а сразу два.

Я лежу в темноте, разглядывая трещину на потолке, которую знаю наизусть ещё с детства, и пытаюсь по-честному разобраться в том хаосе, что творится у меня внутри. С Максимом всё понятно — вернее, ничего не понятно, но хотя бы предсказуемо — тянущее, тревожное чувство, будто я стою на краю обрыва и одновременно боюсь и хочу прыгнуть. А вот с Гришей всё иначе — легче, теплее, и от этого ещё страшнее. Потому что получается,