Тихо так, чтобы никто не слышал. Не стал выговаривать. Это можно воспитывать в любой обстановке, но если хоть немного, но ему проще вот так… Пусть

Мартын поддерживал парнишку под локоть, чтобы тот не упал. Было видно, что Мартын старается, мужается. Он вовсе, как попала к партизанам, все старается роль взрослого играть, на глаза командиру старается попасть. Выглядит порой и смешно. Но парня понять можно.

Нина тащилась рядом, низко опустив голову, куталась в фуфайку, зябко обнимала себя за плечи. Увидев меня, вяло улыбнулась. Она, видно, старалась всем угодить, быть послушной и правильной — как сама это понимала. Улыбалась, была внимательной. И казалась таким вот ангелочком в царстве суровых, уставших мужиков.

Люди в основном молчали. Слышалось лишь тяжёлое дыхание, хруст сучьев и редкие перешёптывания. Несколько раз останавливались — только чтобы перекурить, перевести дух, подтянуть лямки волокуш.

Белый бодро ходил вдоль колонны, подгонял, не давал расслабляться. И откуда только в нём столько энергии? Сам же ни черта не спал.

Он подбадриваю командовал на ходу:

— Подтянись! До рассвета должны быть на месте. Нельзя дать немцам нас догнать. Перцу не жалейте, сыпьте, путь псы ихние нюх потеряют.

На одной из коротких передышек Аким не выдержал и уснул прямо на плече Мартына.

— Нести придётся, — сказал тот. — Совсем выдохся.

— Ладно, — согласился я. — По очереди понесём.

— Степ, — Мартын вдруг оглянулся — не смотрят ли посторонние — и зашептал: — А что это вы там с Алесем да с тем… как его зовут, Максим, что ли… всё время шептались? О чём толковали? Ты ж меня не забудешь? А? Мы же вместе… А ты с ними говоришь, а я…

— О деле, — негромко, но выразительно ответил я. — О нашем деле. И не забуду я о тебе. Ты ж мой сябра… друг.

Я приобнял Мартына.

— Братишка, — сказал он. — А что за дело?

— Все то же. Откуда и мы с тобой сбежали.

Мартын многозначительно вскинул брови и замолчал. Прищурился, кивнул — понял.

— И что порешали? — спросил он.

Нина тоже поняла, о чём речь, подалась вперёд, воровато оглядываясь по сторонам.

— И я с вами…

— Нина, никто еще никуда не идет, — ответил я ей. — Пока ничего не решено. Нужно добро от командира.

— Я пойду с тобой, — голос Мартына стал жёстким и решительным. — Не хочу здесь отсиживаться, землянки рыть. Я тоже в разведку ходить могу.

Я задумался, потом сказал:

— Тебе бы лучше здесь остаться. Отдохнуть, сил набраться, ногу свою долечить.

— А что с ногой? — возразил Мартын. — Она уже почти не болит. Отёка нет. Вон уже даже не хромаю. Я лучше с вами пойду, пользу принесу.

Нина тяжело вздохнула, посмотрела на меня, потом на Мартына. Устало прикрыла глаза, покачала головой.

— Ой, как страшно… как страшно-то отпускать вас, — запричитала она. — Я ж вас, как родных…

И тут оказалось, что Аким не спит, а внимательно слушает. И выдал он такое…

— Если мы семья, то кто тебе муж? А кто брат? Мартын муж? — наивно спросил Аким, так, между делом, даже не предполагая, какой эффект такие слова могут вызвать у девчонки.

Она зардералась, посмотрела на Мартына. У того глаза на выкате, ждет… ждет признания, хочет быть мужем, а не братом.

— Я — брат, — сказал я, усмехнувшись.

Война, потери, раненные, кровь. И тут же подростковые недосказанности, первая влюбленность… А значит — жизнь! И за нее нужно драться.

— Не пущу вас, — тихо, но с надрывом, сказала Нина.

— Мы ещё даже не ушли, — неодобрительно покачал я головой. — Нечего нас раньше времени хоронить.

— А я вас и не хороню, — вдруг рассердилась Нина, обиженно сверкнув глазами. — Просто самих отпускать не хочу. С вами пойду.

Я усмехнулся:

— Тебе уж точно там делать нечего. Ты тут нужна. Да и Аким — как он тут один без тебя? Если Мартын — муж, я старший брат, то Аким…

— Я брат младший, — нашелся сам парень.

Казалось, что наш разговор на очередном привале оживляет, дает силы, заставляет забыться о тягостях.

Нина поджала губы, долго сверлила меня взглядом, а после тяжело выдохнула и отвернулась. Взгляд её уткнулся в Макара. Те, кто тащили его волокушу, отошли куда-то. Старик лежал один, что-то бормотал, не разобрать. Но Нина каким-то чудом услышала, тут же схватила свою флягу и ринулась к нему.

— Вот, дедушка, — ласково заговорила она, — вот водичка, пейте.

Макар жадно припал губами к фляге.

— Спасибо, хорошая, спасибо, милая, — ответил он и тут же провалился в дрему.

В этот миг Белый приказал выдвигаться дальше. Перекур окончен.

— Давай, спи! — сказал Мартын Акиму. — Вижу, что тяжко тебе.

Видимо действительно малому было тяжко, что он даже возмущаться не стал. Мартын тяжело перехватил Акима. Тот уложил голову на его плечо и сцепил руки у него на шее. Конечно, Мартын отчаянно приврал, что раненая нога не болит. В предрассветном сумраке я видел, как он болезненно кривится при каждом шаге, припадая на левую сторону, но упрямо молчит, стиснув зубы. Аким же беззастенчиво спал. Такая сильная усталость была у него.

Я не стал сразу забирать у Мартына спящего мальца. На войне мужская гордость — штука хрупкая, ущемишь ее жалостью — и человек сломается.

Но надолго Мартына не хватило. Через двадцать минут хода по вязкому, усеянному склизкими корнями лесу он остановился, тяжело дыша, и, пряча глаза, глухо сказал:

— Давай… ты отдохнул. Понеси теперь ты.

Я молча забрал Акима. Малой весил килограммов тридцать пять, не больше, но сейчас, когда его мышцы полностью расслабились во сне, он казался мешком с сырым песком, тянущим к земле. С каждым шагом эта тяжесть всё сильнее давила на плечи, наливая спину свинцом. Аким горячо сопел мне прямо в шею, иногда судорожно вздрагивал, словно и во сне пытался от кого-то убежать, но не просыпался — детская психика, истощенная страхом, просто отключила его.

Мартын захромал рядом. Он долго молчал, глядя себе под ноги, но потом всё же не выдержал:

— И всё равно я пойду, — упрямо бросил он в темноту, имея в виду боевые выходы.

— Может, и пойдёшь, — уклончиво ответил я. — А пока помалкивай. И при командирах об этом не трепись. Рану сперва залечи, вояка.

Аким с каждым километром становился всё тяжелее. Руки затекли до бесчувствия, лямки вещмешка резали плечи. Я уже всерьез подумывал растолкать мальца — пусть сам перебирает ногами, иначе мы вдвоём рухнем в ближайшую трясину.

Тут из серой пелены тумана вынырнула громадная фигура Алеся. Он смерил меня цепким взглядом, будто сканируя