переводе в истребительную авиацию. Он попросится в 123-й полк, получивший новые Як–1. Он видел их, эти современные самолёты с длинными узкими фюзеляжами, стоявшие в ряд на дальнем краю аэродрома. Стремительные красавцы с мощными моторами, как он хотел очутиться в их кабине… А если не успеет сегодня, то завтра с утра, тянуть с этим нельзя, война продлится недолго, он должен успеть. «Малой кровью могучим ударом», – пелось в его любимой песне из фильма «Если завтра война», который он смотрел три раза.

Полковник Авраменко, сидевший в кабине У–2 за спиной лётчика Курносова, знал, что война будет не такой, как в кино. Совсем не такой. Он знал, что сам характер современной авиации предполагает удары по городам, которые подвергнутся разрушениям, что народному хозяйству в тотальной войне будет нанесён большой урон; разрушены будут мосты и электростанции, огромные территории будут опустошены войной; ещё он понимал – на основе данных о мобилизации в Германии и численности вермахта, а также зная собственные, советские, мобилизационные планы, – что война будет столкновением не армий, а народов.

То, что война будет, он знал уже давно, с сентября 1939-го, когда немцы напали на Польшу; он понимал, что это только начало, что одержимая фашистским бешенством Германия покатится всеми своими танками дальше, в безудержной агрессии, в мании захватов и убийств; он выводил войну из характера германского империализма с той же непреложной точностью, с какой выводят результат из математического уравнения. Это был метод, которым он, как офицер-коммунист, владел отлично, – диалектический материализм, умение смотреть вглубь вещей и видеть их в ясном свете марксистско-ленинской философии и современной военной теории, которую он штудировал дома по вечерам, сидя за письменным столом в свете лампы под жёлтым абажуром, скрестив ноги в тапочках под стулом, иногда оглядываясь на жену: «Ещё полчаса, ладно?» И раскрытая школьная тетрадка перед ним.

У них с женой Машей, в их комнате в коммунальной квартире, состоявшей из четырнадцати комнат, коридора, туалета и кухни, было два стола, письменный и обеденный. На обеденном, покрытом коричневой скатертью с бахромой, всегда лежали стопки тетрадей, которые жена приносила из школы; и на душе его было хорошо и спокойно, когда они вечерами в тишине сидели каждый над своей работой – он над лекциями по глубокой тактике Иссерсона[2], она над контрольными по русскому языку.

И оба с карандашами в руках.

У него был тонкий, остро отточенный, чёрный, которым он делал линии на полях, отмечая важные места и понравившиеся ему формулировки, а у неё красный с толстым грифелем, которым она исправляла ошибки и выводила отметки.

День он начинал с чтения газеты «Правда», в международных новостях которой находил подтверждение своим мыслям и выводам. Падение Франции заставило немецких милитаристов раздуться от гордости; их прусские генералы с моноклями в глазах, сокрушившие Францию за три недели, почувствовали себя всесильными. Для него было очевидно, что Гитлер не сможет переправиться через Ла-Манш – английский флот не даст – и что вся сила вермахта неизбежным ходом дел повернёт на восток. Чувство своего военного всесилия толкнёт их на войну против СССР и в конце концов погубит их, но до этого им, военным, придётся пролить много крови и сильно потрудиться.

Он представлял себе устройство головы фюрера, в которой жила звериная ненависть к коммунизму: тёмный подвал с лающими злобными псами…

Война была неизбежна именно из-за коренных противоречий двух систем, советской и немецкой, война была неизбежна с момента прихода Гитлера к власти, который, как считал полковник Авраменко, следовало предотвратить любой ценой, даже ценой союза немецких коммунистов с буржуазной социал-демократией; но то, что видел и понимал молодой полковник из штаба округа в Минске, не видел или видел иначе великий человек в Кремле.

Штабной офицер Авраменко, державший в памяти сотни наименований воинских частей, своих и немецких, ежедневно, в соответствии с данными пограничников и разведки, наносивший на карту районы дислокации вермахта по ту сторону границы, к весне 1941 года был абсолютно уверен в том, что война начнётся летом. Об этом с непреложной ясностью говорило всё: ежедневные полёты немецкой разведывательной авиации над территорией округа, немецкие разведчики летали до самого Минска, но приказ из Москвы запрещал сбивать их; и появление всё новых и новых дивизий у границы, где они занимали позиции, явно предназначенные для наступления; и переброска германских воздушных флотов на приграничные аэродромы в Польше. Обо всём этом сообщали регулярные сводки разведотдела ЗапОВО, которые офицер оперативного отдела штаба округа полковник Авраменко штудировал с неослабным вниманием, извлекая из них всю возможную информацию[3]; а потом, стоя с указкой в руке у большой карты, висящей на стене, докладывал командующему округом генералу Павлову и начальнику штаба Климовских о нарастании угрозы и неизбежном нападении немцев.

Павлов во время этих докладов следил за движением указки по карте с неподвижным лицом. И никогда и никак не комментировал те очевидные выводы, которые делал его любимец, молодой полковник.

Сидя над картами и сводками в штабе округа вечерами, когда сослуживцы уже ушли со службы, Авраменко думал о том, что он сделал бы со стороны тех, по ту сторону границы. Он считал их силы: на Белосток нацелено пять пехотных дивизий, на Брест – три пехотных и танковая, восточнее Варшавы развёрнуты пять пехотных и одна моторизованная; что это значит?[4] Развёртывание сил в таком масштабе означало только одно: удар вдоль всей границы всеми силами и средствами. Точно по Иссерсону: не будет длительного периода подготовки, провокаций, обмена нотами. Будет внезапный удар! На рассвете поднимут авиацию, захватят мосты и перейдут Буг. Их танковые группы – Авраменко знал фамилии Гудериан и Гот – ринутся в глубокий прорыв, такой же, какой они планировали тут, в штабе Павлова, только в другую сторону; вопрос только в том, кто ударит первым и чьи танковые армады захватят инициативу. То, что война начнётся именно так, было настолько очевидно полковнику Авраменко, что он был уверен, что это очевидно и Павлову, и начальнику Генштаба Жукову, и наркому обороны Тимошенко, и Сталину.

Заявление ТАСС – «происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям» – огорошило и поставило его в тупик. Штабной офицер не мог понять, с какими другими мотивами может быть связана переброска немецких войск на советскую границу.

А понтоны, а надувные и брезентовые лодки, сосредоточенные в больших количествах у Бреста? Тут какие мотивы? А генералы, производящие рекогносцировку у самой границы? А Гудериан с биноклем на том берегу Буга? О чём