пучину отчаяния. И чем больше она становилась, тем сильнее ее презирали окружающие. Замкнутый круг ада.

Я дошла почти до конца дневника. Последние страницы были исписаны совсем другим почерком — буквы прыгали, слова были написаны с нажимом, словно она впечатывала свою боль в бумагу.

«Двенадцатое число месяца Холода. Сегодня я видела его. В городе. Он выходил из ювелирной лавки с баронессой де Винтер. Она смеялась, прижимаясь к его руке. На ее шее сверкало новое колье — изумруды, под цвет ее глаз. Он никогда ничего мне не дарил, кроме обручального кольца, которое кажется мне кандалами. Он посмотрел прямо на меня, сквозь стекло кареты. В его взгляде не было ни стыда, ни сожаления. Только холодное раздражение. Словно я была досадной помехой, которая посмела напомнить о своем существовании. Он даже не скрывает своих любовниц. Весь город сплетничает об этом. А я — лишь посмешище. Пустое место в собственном доме».

Вот оно. Последний гвоздь в крышку гроба ее самооценки. Публичное унижение. Не просто пренебрежение за закрытыми дверями, а демонстративное неуважение на глазах у всего света.

Последняя запись была сделана всего несколько дней назад. Всего два предложения.

«Я больше не могу. Эта пустота внутри стала больше, чем я сама. Кажется, я просто исчезаю. Сердце… болит всё чаще. Я хочу развода, но родители отвернулись от меня. Идти мне некуда».

И все. Дальше — чистые листы.

Она не исчезла. Она умерла. От горя, от тоски, от разбитого сердца. Ее тихая, слабая душа просто не выдержала и угасла, освободив это тело. Для меня.

Я сидела в тишине, прижимая к себе дневник. Это была уже не просто чужая история. Это было мое наследство. Наследство из боли, унижения и отчаяния. И во мне не осталось ни капли шока или страха. Только два всепоглощающих чувства.

Первое — безграничная, щемящая жалость к Сесилии. К девушке, у которой украли жизнь. Ее сломали, растоптали и выбросили, как ненужную вещь. Она не была слабой. Она просто была одна против всех.

А второе чувство… это была ярость. Холодная, чистая, концентрированная ярость. На ее отца, который променял счастье дочери на мешок золота. На слуг, которые травили ее мелкими унижениями каждый день. И больше всего — на него. На лорда Алистера Вудсборна. На этого ледяного принца с душой чудовища, который методично и хладнокровно уничтожил свою жену.

Я медленно поднялась на ноги. Подошла к зеркалу и снова посмотрела на отражение. На это одутловатое лицо, на эти несчастные глаза. Но теперь я видела не чужое, отталкивающее тело. Я видела результат того, что они все сделали с Сесилией.

— Нет, — прошептала я своему отражению, и голос, хоть и был чужим, прозвучал твердо. — Ты не исчезла. И я не позволю им забыть о тебе!

Они считали ее тихой, забитой деревенщиной. Они привыкли, что она молчит и глотает обиды. Они думали, что сломали ее окончательно.

Что ж, у меня для них плохие новости.

Тихая леди Сесилия умерла. А на ее месте родилась очень, очень злая Инна. И она собирается превратить их уютный маленький ад в свое собственное королевство. Они хотели, чтобы хозяйка дома стала тенью? Они ее получат. Только не той тенью, что прячется по углам. А той, что накрывает все и заставляет трепетать от страха.

Я положила дневник обратно в ящик туалетного столика. Но на этот раз не заперла. Это прошлое. А мое будущее начинается прямо сейчас. И первым делом я наведу порядок. В этом доме. В этой жизни. И в этом теле.

Пора было начинать инспекцию моих новых владений. И знакомиться с врагами в лицо.

Глава 3

Ярость — отличное топливо. Она прогоняет апатию, сжигает жалость к себе и заставляет двигаться. Пока я читала дневник Сесилии, я сидела, сгорбившись под тяжестью чужой боли. Но теперь, когда последняя страница была перевернута, я выпрямилась. Мое новое, тяжелое тело налилось решимость.

Хватит сидеть в этой пыльной гробнице, которую Сесилия считала своей спальней. Пора познакомиться с моим новым домом.

Я подошла к двери и впервые за все это странное утро взялась за ручку с твердым намерением выйти. Дверь недовольно скрипнула, словно жалуясь, что ее потревожили. Я вышла в длинный, широкий коридор второго этажа. Здесь было темнее, чем в спальне. Солнечный свет едва пробивался сквозь высокое арочное окно в конце коридора, стекло которого было покрыто таким толстым слоем грязи, что казалось