стене и едва ль не с открытым ртом внимающую барской перепалке. Резким, каким-то даже конвульсивным кивком он указал мне на дверь. Глаза его, испуганные, красноречиво кричали: "Беги, дура! Не видишь — господа промеж собой дела решают!"

Я поспешно отвесила еще один поклон, хотя на меня уже никто не смотрел, и юркнула за дверь. От греха подальше. Последнее, что услышала, как Александр Николаевич вполголоса произнес:

— А может быть, Дмитрий Павлович, на этот раз я вернулся навсегда… У вас это вызывает особые чувства?

 

Семен Терентьевич остался возле кабинета. Видать опасаясь, к чему сей увлекательный разговор может привести.

У меня ж вовсе сложилось ощущение, что встретились два льва. Один молодой и резвый, а другой постарше и более матерый. Впрочем, судя по выправке Александра Николаевича, он приезду этого Шаховского даже не шибко удивился. И уж точно не испугался.

Кто ж он такой? Сосед быть может? Точно из барей.

Пока размышляла обо всем, уже и к выходу подошла, но тут снова до меня донесся аромат чая из раскрытых дверей, что вели в анфиладу. Да, я бы сейчас от чашечки не отказалась. Вряд ли ведь у крестьянки обычной подобное водится.

Впрочем, положение свое я понимала, потому продолжила путь к выходу, как вдруг с той же стороны послышался и детский вскрик.

Я вздрогнула, оглянулась. Ребенок заплакал, но я не слышала, что-то кто-то пытался его успокоить или еще какой-то суеты положенной.

Оглянувшись, я убедилась, что кроме меня никого здесь. Ох, ну была-не была. Я шагнула в сторону раскрытой двери. Я миновала гостиную с позолоченной мебелью и зеркалами в пышных рамах, затем небольшую библиотеку, где книги в кожаных переплетах строго выстроились на дубовых полках, и оказалась в уютной чайной комнате с окнами в сад.

Небольшая гостиная в пастельных тонах, в центре — стол, накрытый к чаю. И возле него стоит девочка лет семи. Волосики светлые, локоны тугие держат атласные ленты. Одета она была в батистовом платье цвета бледной сирени с вышитым воротничком и манжетами, в туфельках из сафьяновой кожи с перламутровыми пряжками, те так и поблескивали солнечными зайчиками. Настоящая фарфоровая куколка.

Ну, вернее почти. Она-то и ревела, да так, что уже вся покраснела.

— Что с вами случилось? — поспешила я к ней с явным беспокойством.

Она приоткрыла глаза и указала на подол платья. Тот был мокрый, похоже, девочка вылила на себя чай?

— Обожглась? — я тут же потрогала ткань. Горячая. Малышка кивнула.

И где, спрашивает, все мамки-няньки? Почему ребенок один с кипятком возится?

Не тратя больше врямя, я задрала ей подол и осмотрела коленки. Машинально оценила ожог как поверхностный, первой степени. При испытаниях новых производственных линий чего только у нас в НИИ не случалось, уж насмотрелась.

Кожа у нее уже покраснела, но выглядело все не так страшно, как могло бы. Подол платья-то многослойный. Пока пропиталось, уже и остыть успело.

— Давай-ка вот так, — я схватила кувшин с водой, та была довольно прохладной. Без лишних церемоний прихватила и хлопковую салфеточку. Намочила ее и приложила к коже девочки. — Садись лучше.

Я подтолкнула ее к низкому пуфу и продолжила промакивать покрасневшую кожу. Чем еще охладить тут можно, не придумала.

Малышка плакать перестала, только всхлипывала теперь.

— Ну как, получше? — сдается мне, она больше испугалась.

Девочка кивнула, разглядывая меня уже с интересом.

— Ты почему одна здесь?

— А я няньку обманула. Она думает, я у пристани прячусь, — голос оказался звонкий. И носом она еще при этом так шмыгнула, ну совсем не по господски.

Я сдержала улыбку. Вот проказа маленькая.

— Противная она ужасненько. Вечно про свои этикеты мне рассказывает. Даже не покушать с ней нормально, — похоже, девочка решила излить мне душу.

— Сочувствую, — я вытерла ее коленки сухим краем салфетки. Красноты уж почти и не было. — Не болит?

Девочка кинула взгляд на колени, словно уже и забыла, что с ней что-то приключилось. Помотала головой.

— Вот и славно.

Я оглянулась на стол. Чай оставил на скатерти желтое пятно. Девочка проследила за моим взглядом и буквально на глазах вся скуксилась.

— Вот точно Марьяна ругаться станет, — малышка снова едва не хныкала.

И так жаль мне ее стало.

Я сложила влажную салфетку и положила ее с другой стороны стола. А мокрое пятно заставила тарелками со сластями. Пришлось немного повозиться, чтобы не так заметно было, но в конце концов ежели не приглядываться… Пятно на платье оттереть, правда, не особо вышло.

— Наталья Николавна! — послышался высокий взволнованный голос со стороны парадного входа. Мы с девочкой переглянулись, обе с явным волнением.

Что сделает нянька, если обнаружит меня здесь? Можно ли вообще крепостной вот так по господскому дому разгуливать? Что-то подсказывало, что нет…

 

Я наскоро в последний раз вытерла щечки девочке, приложила палец к губам, давая ей знак не шуметь. Та закивала понятливо, а я поспешила юркнуть за высокую декоративную ширму, что стояла в углу комнаты.

Можно было, конечно, дальше по анфиладе пройти, но кто знает, куда оно меня выведет и не встречу ли я там кого еще.

Едва я затихарилась, как в гостиную зашла няня.

— Ох, Наталья Николавна, вот вы где, — стук каблуков прошелся по моим нервам. — Что же вы здесь? Я вас ищу-ищу! Разве подобает такого поведение юной барыне? Негоже, ох как негоже.

Наталья Николавна в ответ только сердито сопела. А я напротив дышала потише.

— Я вас всюду обыскалась. Пора пить чай, — няня, насколько я могла судить, была женщиной молодой и довольно властной по отношению к ребенку. Тон у нее такой был, что даже мне поспорить хотелось ради противоречия. Вот ведь ментор.

— Не хочу чай! — юная барыня капризно топнула ножкой.

— Наталья Николавна!

— Не хочу и не буду! — маленькие ножки торопливо затопали в противоположное направление. Интересно, малышка специально уводит свою надсмотрщицу?

Когда они обе, под квохчание няни, скрылись в соседней комнате, я не стала ждать. Выглянула из-за ширмы и торопливо покинула гостиную. До самого выхода мне никто более не повстречался.

Зато когда я выходила через парадную дверь, то обнаружила, что недалеко от мраморной лестницы, в тени раскидистой ивы, все еще стоят мои конвоиры.

Едва заметив меня, они переглянулись, усмехнулись