сединой, которой ещё весной не было, обнял меня молча и долго не отпускал. Ольга перекрестила. Софья поклонилась… А потом Нува передала мне Аню.

На миг я встретился с Нувой глазами. Всем своим видом давая понять, что хочу с ней поговорить. Она коротко кивнула, после чего раздался голос тестя.

— Баня уже топится. Пойдёмте скорее в дом. Сын, — обратился Бледный впервые ко мне так, — нам с тобой много есть о чём поговорить, — и, положив мне руку на плечо, серьёзно посмотрел мне в глаза.

— Да… отец. — с уважением произнёс я.

Глава 17

От пристани до подворья Бледных было версты полторы, и тесть распорядился идти пешком. Город ждал победителей и город имел право посмотреть.

Впереди шёл Иван.

Он вышагивал в подготовленной заранее, начищенной кольчуге, придерживая ладонью саблю, и махал рукой людям, что высыпали на улицу с обеих сторон. Народ лез из ворот, свешивался с заборов, мальчишки неслись по крышам амбаров вдоль всей улицы, обгоняя нас и занимая места получше.

— Слава Великому князю! — ревели справа.

— Казань взяли! Наша Казань-то, православные!

— Слава воинству христолюбивому!

— Здрав будь, государь! На многие лета-а!

За Иваном шли Мария Борисовна с моим тестем. Андрей Фёдорович развлекал её разговором… отчего княгиня улыбалась. Со стороны картина выходила образцовая… правительница и верный удельный князь.

Чуть позади них шагали отец с Семёном. Отец смотрел строго перед собой, Семён вертел головой и явно прикидывал, с какой крыши удобнее всего было бы снять стрелка.

Я шёл следом, с дочерями на руках. Анфиса сидела на правой руке, вертелась и рассказывала мне всё, что видела. Аня спала на левой, уткнувшись носом мне в плечо… рёв целого города был ей нипочём.

— Папа, а это они кому кричат? — спрашивала Анфиса мне в ухо.

— Князю. И княгине.

— А тебе?

— И мне немножко.

— А мне?

— А тебе больше всех, — усмехнулся я.

Она захихикала и покрепче обхватила меня за шею.

За нами двигался митрополит со свитой…

Митрополичьи служки… по факту добрая половина этой братии была из детей боярских владычного двора, при саблях и в справных кафтанах, и в седле они держались не хуже моих дружинников. Кирилл шагал среди них, осеняя крестом народ по обе стороны улицы… и народ валился на колени охотнее, чем кланялся княгине.

А следом тянулись все остальные. Пронский, задравший бороду с таким видом, будто Казань брал лично он и дважды. Ива с Ильдаром, которые уже о чём-то спорили вполголоса… судя по жестам, снова о луках. Ратмир с Воиславом, а за ними дружинники и обозные. Хвост колонны терялся где-то у пристани.

Ворота подворья стояли распахнутые, дворня выстроилась от ворот до самого крыльца. А у крыльца я увидел двоих, кого выглядывал ещё с пристани.

Олёна и Инна.

Обе поклонились… Олёна боялась посмотреть мне в глаза. На миг я подумал, что она себя винит в смерти Алёны. Инна держалась ровнее… но глаза у неё были на мокром месте.

Я передал Аню Нуве и шагнул к ним. Обнял. Сначала Инну, потом Олёну…

— Рад вас видеть, — сказал я. — Живы… и слава Богу. Чуть позже мы обязательно поговорим. Обо всём. Обещаю.

Они улыбнулись, и у обеих по лицам поползли слёзы. Инна ещё пыталась стирать их ладонью, Олёна даже не пыталась. Они закивали, я кивнул в ответ и пошёл в дом.

В отведённой мне спальне я задержался. Сел на лавку… и просто посидел. За стеной гудело подворье, внизу гремела посуда…

А я сидел и давил в себе простую мысль. Где-то в этом доме меня должна была ждать Алёна. В сердце кольнуло… до сих пор не верилось, что её больше нет. И не было слов описать эту боль.

Первой в баню ушла Мария Борисовна… с Ольгой, Софьей и служанками. А мы с Андреем Фёдоровичем сели в горнице. Ждать своей очереди.

Кроме нас двоих, в горнице никого не было. Тесть сам прошёл к полкам, сам снял две чарки… по тому, как уверенно рука нашла жбан с медовухой, было видно, что дорожку к этой полке он за последние месяцы протоптал основательно. Налил и пододвинул одну мне.

— Давай, Дмитрий, — сказал он, — помянем мою дочь… и твою жену.

Я поднялся. Мы выпили молча, до дна, и так же молча постояли. Медовуха была крепкая, а горло перехватило вовсе не от неё.

В этот момент дверь отворилась, и в горницу сунулись слуги с подносами. Андрей Фёдорович, не оборачиваясь, повёл головой… и слуг вынесло обратно вместе с подносами и извинениями.

— Я думал, после бани уже трапезничать будем, — усаживаясь, сказал он. — А сейчас давай поговорим спокойно.

— Ничего не имею против.

Он кивнул, после чего спросил.

— Какие у тебя мысли?

Было глупо не понять о чём он спрашивает.

— Всё выглядит очень странно, Андрей Фёдорович. Особенно то, что в деле замешаны какие-то Захарьины… которых я в лицо никогда не видел. Ни на пирах, ни в Думе.

— Вот про это я и хотел спросить, — тесть подался вперёд. — Пересекался ты с ними или нет? Может, забыл? Задел кого ненароком… на смотре, на торгу, в приказе, на пиру?

— Мария Борисовна то же самое у меня спрашивала, — произнёс я. — Нет. Не пересекался, насколько помню. Поэтому, когда вернусь в Москву, первым делом пойду в поруб. Посмотрю на этот род вблизи… может, кого и узнаю.

— Это будет правильно, — согласился он и посмотрел на меня внимательно. — Ещё какие мысли?

— Да в том-то и дело, что никаких… — я побарабанил пальцами по столу. — Я понимаю, зачем это было сделано. Чтобы рассорить меня с Марией Борисовной. Развалить войско под Казанью, стравить нас с ней, поднять тебя с Нижним, открыть дорогу смуте… это всё читается, как по писаному. Я не понимаю другого.

— Как себя вели Меньшой и Дмитров? — тут же спросил Бледный.

— Думал про них, — кивнул я. — Первым делом, честно говоря. Но оба были со мною в походе, у меня на глазах… И когда пришла весть, испугались они не хуже моего. Конфликт там вышел, ты знаешь, я всё изложил в письмах… — Тесть кивнул. После взятия