места. А она спала, и будить её ради моих неприятностей накануне важного для неё дня было бы свинством. Старик внутри одобрительно кивнул: правильно, пусть спит. Молодой вздохнул и сел за стол.

Гречка была горячей, подлива густой, с морковкой и мясом, и первую половину тарелки я съел молча и быстро, как ел сорок лет той жизни, когда еда была топливом. Потом вспомнил, что желудок теперь новый, без гастрита, и доедал уже по-человечески.

Кирилл ел напротив, и было видно, что его что-то распирает. Он пару раз открывал рот и закрывал, гонял вилкой гречину по тарелке, пока не выдержал.

— Слушай, Миш. Ты же в зверье разбираешься, по-научному. — Он сказал это нарочито небрежно, разглядывая подливу. — Вот эти… мальтийские тараканы. Они вообще как? Опасные? Кусаются?

Я положил вилку. Вопрос был настолько не из этой кухни, что я решил, будто ослышался.

— Мальтийские тараканы? — переспросил я. — Для человека абсолютно безвредны. Не кусаются, не ядовиты, болезней не переносят. Но у них есть защитный механизм. Если такого таракана напугать, прижать или просто как следует растревожить, он выпускает эфирный фермент. Железа под брюшком. Запах такой, что помещение потом неделю не отмыть, ни хлоркой, ни уксусом. Въедается в обои, в мебель, в одежду. Народ из квартир съезжал. А почему ты спрашиваешь?

Кирилл подцепил гречину, отправил в рот и кивнул своим мыслям. Уголки губ у него поползли вверх, и он спрятал улыбку, опустив лицо к тарелке.

— Да так. Для общего развития. Познавательно у тебя там, в зоологии.

Я смотрел на него и наклеивал в голове бирку «разобраться позже». Кирилл, добродушный продавец телефонов, никогда в жизни не интересовавшийся ничем сложнее тарифного плана, вдруг спрашивает про самый вонючий защитный механизм в фауне Питера. На следующий день после того, как его будущего, скажем так, зятя смешали с грязью на первой полосе. Совпадения я не любил так же, как лёгкие победы.

— Кирилл.

— М? — Он не поднял головы.

— Ты только в полицию из-за своей зоологии не загреми.

— Какая полиция, Миш, — он наконец посмотрел на меня, и глаза у него были честные, как у Пухлежуя, проглотившего крышку. — Я ж говорю. Для развития.

Утром я пришёл в клинику раньше всех, когда за окном ещё висела апрельская серость и по стеклу ползла мелкая морось, вечная питерская взвесь между дождём и туманом. Отпер дверь, включил свет, прошёл в стационар.

Первым делом я склонился над куполом, над кустарной конструкцией из террариума и свинцовой ленты, и проверил датчик — показания держались ровно. Внутри, в половинке собственной скорлупы, спал крохотный раскалённый Вэллор, и воздух над куполом дрожал от жара. Я положил ладонь на стекло, тёплое даже снаружи, потянулся к дракону эмпатией и опять упёрся в ровную глухую немоту, как в толстую дверь. Дракон спал в полуметре от меня, а я не слышал его так же, как не слышал бы камень. Я убрал руку и наклеил на эту немоту всё ту же бирку, которую не знал, куда девать.

Искорка в соседнем вольере приоткрыла один глаз, оценила меня, сочла недостойным полного пробуждения и пустила ленивый пузырь. Леопардёнок после операции спал, забинтованные рёбра поднимались ровно. Феликс на жёрдочке у купола сидел нахохлившись, при моём появлении приоткрыл янтарный глаз с вертикальным зрачком и проскрипел что-то про несознательный пролетариат, который шастает до рассвета, и снова притворился спящим.

Я вернулся в приёмную, достал из-под стойки переноску и вынул Пуховика.

Барсёнок за последние недели вытянулся и подрос. Шерсть, когда-то тусклая, теперь лежала плотно и блестела, а задние лапки двигались уверенно, без прежней дрожи. Я поставил его на весы, стрелка качнулась и замерла. Прибавка вышла отличная, грамм на двести больше прошлого раза. Я записал цифру в тетрадь с утёнком, под столбик его веса, который рос ровно, как и положено здоровому растущему зверю.

— Молодец, — сказал я вслух и почесал его за ухом.

Пуховик прикрыл глаза, заурчал, и от удовольствия из его шерсти потянуло холодком, лёгким морозцем, от которого на стойке проступила тонкая изморозь. Я держал ладонь у его уха и чувствовал, как под рёбрами у барсёнка ровно пульсирует Ядро, в такт моему сердцу, потому что между нами был канал Сопряжения, тот самый, невозможный по здешней науке.

Прости, брат. Я толкнул эту мысль ему через канал, вместе с волной тепла. Совсем я тебя забросил с этой грязью. Сидишь в стационаре, пока я отбиваюсь от газетчиков. Вот разгребём — займёмся тобой всерьёз. Будем растить Ядро, усиливать связь и тренироваться по-настоящему, каждый день.

Барсёнок боднул мою ладонь макушкой и толкнул в ответ что-то простое и тёплое, без слов, одним ощущением, которое я разобрал как согласие.

«…верю… тёплый человек сильный… вместе хорошо…»

— Вместе хорошо, — согласился я и убрал его обратно в вольер, к мягкой тряпке, которую он тут же принялся жевать.

Команда подтянулась к девяти. Ксюша вышла из подсобки заспанная, с Шипучкой на плече. Денисов пришёл выбритый и собранный — видно было, что с утра настроился держать лицо. Саня явился последним, в чистой рубашке, и сразу полез к Пухлежую мириться.

Клиника открылась, и утро пошло по вчерашней колее.

Телефон я разрешил включить, и он не молчал. Записанные на сегодня клиенты звонили один за другим и отменялись, Ксюша вычёркивала строчки, и журнал пустел на глазах. Женщина с шипохвостым хомяком перенесла осмотр на неопределённый срок, а постоянная клиентка с мурлоком сказала «я повременю» и положила трубку. Никто не говорил про статью прямо. Все говорили «обстоятельства», «потом», «как-нибудь в другой раз». Но я слышал за этими словами одно и то же: люди прочитали заголовок и решили не связываться.

Новых записей не было ни одной.

Я сидел за стойкой, смотрел в редеющий журнал и считал. Вчерашняя выручка уместилась в один блошиный ошейник, сегодняшняя шла к нулю, аренда с кредитом капали своим чередом, а накопления на ремонт нового помещения, почти миллион, собранный по копейке, лежали мёртвым грузом и не превращались в стены. Месяц такой тишины, и я начну проедать эти деньги просто чтобы держать клинику на плаву. Два месяца, и от миллиона ничего не останется.

Колокольчик подал голос, и я обернулся к двери, готовый к чему угодно, от инспектора до очередного крикуна.

Вошла Валентина Степановна. Пекарша, наша соседка за стеной, в фартуке, припорошённом мукой, с большой плетёной корзиной, накрытой полотенцем. От корзины шёл пар и запах горячей сдобы, знакомый по утрам сквозь стену и для меня, с моим правильным питанием, служивший ежедневным