не принято у аристократов сор из избы выносить. Но я не аристократка, я Шурка-крановщица, просто в чужом платье, которое мне тесно, поэтому продолжила:

— Селиана Вэйл обвиняет меня в попытке убийства мужа, но вы-то знаете, отец, как я супруга моего любила. На все ради него готова была. Да только глупая была — супругу моя любовь в тягость оказалась, а меня она до смерти довела. Но не это важно, я думаю, что та змея могла и вас против меня настроить. Я не знаю, кто и как вам писал, может, Селиана умеет искусно почерк подделывать, есть такие таланты, а может, и голос, но я могу чем угодно поклясться, что никогда ничего подобного, что отрекаюсь от вас и из дома гоню, я не писала. У меня ведь кроме Роланда, который меня ни во что не ставил, больше нет никого. Только вы. Так стала бы я вас от себя прогонять, сами-то подумайте.

— Прямо так всё плохо? — спросил мужчина.

Казалось, после моих откровений он как будто обмяк — напряженные плечи опустились, руки перестали судорожно комкать полы халата, и смотрел он на меня гораздо мягче и даже с какой-то нежностью.

— Даже хуже. Я служанку в свое платье переодела и вперед села, так карета тут же в обрыв упала, а девушка исчезла. Я уверена, что Селиана меня со свету сжить хочет, и рано или поздно доберется до меня. Если не руками комиссии, мужа или короля, то сама объявится или подручных пришлет.

— Госпожа Александра, вы не можете этого утверждать, — высунулся было Теодор, но я так на него глянула, что он сдулся и снова скрылся где-то в тени.

Нет, а как у них это получается, а? Вроде знаю, что конвой при мне есть, а если не вспомню, то и не замечу. Интересное умение, кстати, надо бы пару уроков взять…

— Ну, допустим, всё так. И чего ты хочешь от меня? Защитить тебя я не сумею, и на нового мужа денег не наберу уже, — Густав Макариничи снова напустил на себя неприступный вид, изображая, что он мне посторонний.

Но я-то уже поняла, что это не так. Потому что я хоть и глушила в себе это чувство, но всё время пребывания в этом мире на самом деле я обижалась на судьбу, что она забросила меня сюда, и что тут меня обидели, не выслушали, не поняли, выгнали из дома… Но стоило встретить человека, с которым обошлись так же несправедливо, даже еще хуже, как лелеемая мной обида прошла. И тут же захотелось восстановить справедливость. А еще мне мужчина понравился. Несмотря на его затрапезный вид, в нем чувствовался стержень. Он ведь выгорел когда-то, но не сдался, ребенка воспитал, дело семейное продолжал, в которое никто уже не верил. Да и сейчас он упрямый такой, сразу видно — боец.

— Отец, не нужен мне ни новый муж, ни старый. Возвращайтесь на рудники. Вы мне там нужны как помощник и наставник. И просто как близкий человек рядом.

Долго он еще кряхтел и сопротивлялся, все Санины грехи припомнил. В итоге не сдался, но обещал подумать. Я ему рассказала, что да как, чем занимаемся. Пришлось, правда, повернуть так, что это гномы сами всё придумывают, а я только не перечу. А правильно или нет — не знаю, вот и зову отца в помощники, что боюсь, что облопошат.

Рагнар тер переносицу и делал удивленные глаза, но молчал, меня не выдавал. А может, ему и самому понравилось себя героем-рационализатором чувствовать.

Михаэль, кум нашей колонии, вообще тенью прикинулся, когда я с отцом заговорила, и только поддакивал в нужных местах. И в конце поддержал, сказал, что тоже не верит, что я могла против отца злоумышлять, и сразу понятно, что девочку оговорили и против нее что-то плохое затеяли, оттого сюда на гибель и сослали. И про испорченные продукты добавил, и лихих людей, которых на дорогах так много стало, что и гонцы не всегда доезжают до места назначения. Добавил, что очень отец нам в поселении нужен, что без его догляду и ему тяжело.

— Да и сами понимаете, не женское это дело, арестантами управлять, — говорил Михаэль доверительно. — Они же границ не знают, мало ли кто что дурное удумает, тем более, что рудник пока закрыт.

В общем, проговорили мы долго, потому что потом и господин Скальбрек обстоятельно и неторопливо докладывал, что и как происходит на нашей земле, и про дорогу сюда, и про то, что за горами творится, и прочее. Рагнар, оказывается, неплохо ориентировался в происходящем и держал, что называется, руку на пульсе. Я и не знала, что он документы на патент на пластырь собрал уже и на амулеты.

— Вы поймите, господин Макариничи, Александра девушка у вас хоть и бойкая, но девушка же. Хрупкая и нежная, обидеть каждый может, — рассказывал гном, а отец с интересом рассматривал меня. — Вот, например, с шишаром она интересно придумала его снова в оборот пустить, но вы же понимаете, что как только прознают, из чего мы амулеты мастерим, так разбойный люд не остановить будет. Всё растащат, и ров не спасет. И ладно, если дочь вашу вместе с пустой породой не украдут. Ведь что за люди пошли, никакого почтения к чужим придумкам!

Закончилось всё тем, что отец попросил три дня на окончание опытов и сборы своей лаборатории и сказал, что после этого приедет.

Расстались мы весьма довольные друг другом. Отец сказал, что я замечательная дочь и способная и умная девушка, и что если муж меня не оценил, ну так сам дурак. Мы и шахту поднимем, и другого мужа найдем.

А я поняла, что если бы на Земле у меня был такой отец, как Густав, то никогда бы я за такого, как Николаша, не вышла. Но чего жалеть о содеянном, пора в обратный путь, нас ждут великие дела!

***

Мост и КПП мы построили вовремя, потому что к нам приехал архимаг-преподаватель. Когда Лимар узнал, кто явился по его душу, он долго и витиевато ругался непонятными словами, а потом словно растворился в пространстве, что его было и не найти.

По ходу, у него такой же талант, как у моих конвоиров. Я до сих пор обижалась на них, хотя каждый день писала и отдавала Теодору письма к милорду Рейвенкрофту, ничего личного в них не было, просто хозяйственный