иностранцев, а мне необходимо было сказать вам то, что я сказал. И чревовещание мое — не более чем ловкий фокус. Je ne suis qu'un hypocrite{61} вантрилоком. Заметьте, я сказал сейчас французскую фразу, но языка французского почти не знаю. Я выучил ее специально, на всякий случай, и вот — случай представился. У меня не было другого способа помешать сватовству, как проникнуть к вам и уговорить вас не ехать к Гончаровым... Примите еще раз мои уверения в совершенном почтении и в том, что мои намерения не только не содержали злого умысла, а, наоборот, были чисты и преследовали цель вашей безопасности... — Вантрилок остановился, то ли потеряв нить своей мысли, то ли набираясь сил, чтобы произнести вторую половину витиеватой фразы.

— En bien, est se fini?{62} — с холодными от бешенства глазами спросил Пушкин. — Je vous en prie{63}, повторите мне то, что вы вчера говорили графу.

— Речь идет, Александр Сергеевич, о вашей жизни и чести... Вам... вам нельзя жениться!..

— Ох и нечисто дело! — Толстой поднял над головой предусмотрительно прихваченную с собой трость. — Кто подослал тебя, скотина? Кто и зачем?

— Александр Сергеевич, умоляю вас... — Вантрилок отступил к увешанной картинами стене предбанника.

— Федор Иванович, оставь нас, — сказал Пушкин. — Хоть дело и нечисто, но касается оно только меня. Сделай одолжение...

— Хорошо, — кивнул Толстой. — Я поднимусь в курительную.

Пушкин подождал, пока Толстой вышел, взял бутылку, понюхал, потом вынул из буфета второй стакан, сел за стол, налил себе и пригубил. В продолжение томительной паузы вантрилок перемешался с ноги на ногу под картиной, изображавшей сцену охоты на оленя. Пушкину вдруг пришло в голову, что один из охотников похож на государя императора, а другой на Бенкендорфа.

— Ну-с, любезный, я слушаю, — сказал он неприятным высокомерным тоном, каким обычно разговаривал с лавочниками и кредиторами.

— Позвольте начать издалека.

— Ca m'est fort egal,seulement tachez de foire celaplus vite{64}.

— Я еще раз повторяю вам, что мое знание французского...

— Хорошо. Я буду говорить по-русски. Продолжайте.

— Десять лет назад вы были у немки Кирхгоф, и она напророчила, что вы проживете долгую жизнь, если не умрете в тридцать семь лет от белой лошади, или белой головы, или белого человека. Это правда?

— Правда, — ответил Пушкин тем же неприятным тоном.

— Так вот, я уполномочен заявить, что это предсказание точное. Вас убьет на дуэли блондин в белом кавалергардском мундире, а в кавалергардском полку — это, вы, конечно, знаете — приняты лошади белой масти. Все сходится. Известно имя этого человека — Жорж Дантес, или, если угодно, Жорж Карл Дантес Геккерн, приемный сын голландского посланника. Он сейчас далеко, во Франции, и в Россию прибудет только через пять лет. Есть один способ избежать дуэли с ним и, следовательно, преждевременной смерти — не жениться на Гончаровой. Простите, но я вынужден говорить прямо. Кстати, граф Толстой ездил сегодня к Гончаровым?

— Какое вам дело до этого?!

— Значит, все-таки ездил. Не поверил мне...

— А почему, собственно, граф Толстой или я должны верить вам? Какая может быть связь между этим... как его... Дантесом и моим намерением жениться. Да и существует ли вообще этот ваш Дантес? О предсказании Кирхгоф я мало кому не рассказывал, и вы, зная о моем пристрастии к приметам и предсказаниям, вполне могли воспользоваться моей разговорчивостью, чтобы навредить мне...

— Помилуйте! Зачем мне вредить вам? Моя цель совершенно противоположна... И потом: я джентльмен!

— Do you speak English{65}?

— Нет, но...

— Хорош gentleman{66}! — рассмеялся Пушкин. — Пусть вы не знаете по-аглицки, но, может быть, вы хотя бы с Байроном на короткой ноге?

— Зря смеетесь! Хотите докажу, что мне можно верить?

— Извольте.

— Месяц назад вы были у гадальщицы, и она тоже предсказала вам смерть из-за жены. Вы как будто вняли ей, только отнесли предсказание ошибочно на счет Екатерины Николаевны Ушаковой, тогда как гадальщица прямо указывала вам на Гончарову. Вы не обратили внимания на уточнение — примешь смерть от юной жены. От юной!

— Ушакова тоже не стара, — пробормотал Пушкин; он вскочил и заходил по комнате. — О том, что я был у гадальщицы, знали многие, а результат гадания я сам сообщил Екатерине Николаевне. А детали вы могли домыслить и угадать. Угадать нетрудно...

— Тогда выслушайте то, чего я домыслить не мог. Это стихотворение, написанное недавно, оно есть в ваших бумагах, но никто еще его не видел. Если, конечно, вы не подозреваете меня в том, что я рылся...

— Читайте! — прервал его Пушкин. — Читайте, читайте!

— Оно короткое, — сказал вантрилок, словно испытывая его терпение, и без выражения, скучным голосом продекламировал:

Я ехал к вам: живые сны

За мной вились толпой игривой,

И месяц с правой стороны

Сопровождал мой бег ретивый.

Я ехал прочь: иные сны...

Душе влюбленной грустно было;

И месяц с левой стороны

Сопровождал меня уныло.

Мечтанью вечному в тиши

Так предаемся мы, поэты;

Так суеверные приметы

Согласны с чувствами души.

Вантрилок давно уже замолчал, а Пушкин как бы и не заметил этого. Он стоял, скрестив руки на груди, и внимательно разглядывал картину с изображением плодов охоты — на переднем плане лежал селезень с неестественно вывернутой окровавленной шеей. Наконец он обернулся к вантрилоку и сказал с легкой улыбкой:

— Странная интрига... Вы или шпион, но шпион какой-то новой, невиданной формации, или, что скорее, — вы черт. Любопытно.

— Тогда лучше считайте меня чертом, — сказал вантрилок. — Ведь шпиона вы наверняка не послушаетесь. А с чертом, глядишь, подумаете и заключите мировую.

— Я повторяю мой вопрос: какая связь между моей женитьбой и блондином из Франции?

— Он начнет ухаживать за вашей женой, если, конечно, вашей женой станет Наталья Николаевна. Вы не выдержите двусмысленности ситуации и вызовете его. Далее вам уже известно. Если угодны подробности, то пожалуйста: Дантес убьет вас из пистонного пистолета саксонского оружейника Карла Ульриха. Выстрел прервет вас на середине вашего великого поприща...